Чтение онлайн

— Тише, киса моя… тише, солнышко… — прошептала она, нащупывая свободной рукой выключатель ночника. Комната мягко озарилась тёплым, неярким светом, разрушая тени. — Смотри, уже нет темноты. Всё видно. Я с тобой. Ты в безопасности.

Она слегка отстранилась, чтобы Настя могла увидеть свет, увидеть, что всё как прежде, что ночь больше не пугает.

— Пойдём, котёнок. Я рядом. И мы включим свет везде, где ты захочешь.

— Тетя? — голос Насти стал знакомым, другим. — Я… я…

— Все хорошо, солнышко, пойдем, — теперь Альбина легко подняла девочку на руки и понесла в туалет, включая по пути свет, чтобы та перестала дрожать.

И все же чувствовала рукой, которой держала малышку, как напряжена у той спина.

Девочка быстро спустилась с рук и сделала все свои дела, стараясь не смотреть на женщину. Механически подошла к раковине, чтобы помыть руки. И тут Альбина едва подавила тихий вскрик.

Там, где заканчивались белые трусики, на тонкой пояснице девочки белел большой рубец. А на одном из бедер она углядела белые пятна, точно оставленные ожогами: круглыми и очень характерными.

Ребёнок ничего не замечал — продолжал сосредоточенно тереть ладошки под водой, будто в этой обычной процедуре был спасительный ритуал, привычный, безопасный.

Альбина подхватила малышку снова на руки и понесла к себе в спальню, ощущая как дрожат теперь уже ее собственные руки.

Они шли медленно, не торопясь, растворяясь в зелени огромного городского парка, раскинувшегося вдоль берега Исети — живого, цветущего, полного ароматов летних трав, пыльцы и едва уловимого запаха тёплой реки. Над листвой колыхался прозрачный, лёгкий ветер, а солнце, уже высокое, мягко скользило по лицам, заставляя прищуривать глаза и лаская кожу. Парк дышал — не шумно, а глубоко и спокойно, как будто знал: сегодня им нужно просто быть здесь, среди деревьев, камней, цветов и покоя.

Миновали Плотинку, перешли мост, и, не сговариваясь, направились в сторону сада камней — того самого, где словно осталась детская сказка, застывшая в камне и мхе. Настя вертелась вокруг, не в силах устоять на месте: то убегала вперёд, увлечённо разглядывая клумбы и прохожих, то вдруг возвращалась, хватала Альбину за руку и шептала: “Пойдём быстрее, смотри, там утки!”

Та лишь улыбалась, позволяя девочке ускользать и возвращаться, сама становилась частью её игры. Пока, наконец, не села на одну из кованых лавочек, в тени раскидистого вяза, откинувшись спиной и прикрыв глаза, позволяя телу отдохнуть, а разуму — замедлиться. День был на редкость ясный и солнечный.

Утром обе проснулись отдохнувшими и посвежевшими, после тяжелого предыдущего дня и ночи. Настя открыла глаза раньше тети и тут же затрясла ту за плечо:

— Ты проспала! Проспала на работу!

Альбина что-то нечленораздельно пробормотала, а потом хрипло — и почти философски — выдохнула:

— Да и хрен с ним…

Повернулась на другой бок, зажмурившись от солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы, и укрылась одеялом до подбородка.

— Спи… рано ещё…

Настя подумала немного и снова прижалась к женщине, закрывая глаза.

А потом они пошли гулять. Бродить по парку. Позавтракали в скромном, но уютном кафе недалеко от аллеи, с видом на тихий уголок парка. Настя ела с аппетитом — яичницу, хлеб с маслом и вишнёвый компот, — и каждый кусочек как будто впитывала в себя это новое чувство: уют, безопасность, простоту момента. Альбина пила кофе, терпкий и обжигающий, и молчала, время от времени улыбаясь — не Насте даже, а просто себе. Она не спешила, хоть иногда на часы и поглядывала. Но не потому что собиралась в офис, а потому что не хотела заставлять себя ждать.

— Ты как всегда во время! — разгоряченный утренней пробежкой Дима упал на скамью рядом с ней.

— Настя! — окликнула женщина, — к реке не подходи!

Та помахала им рукой и кивнула, снова начиная исследовать огромные глыбы парка.

— Ну как пробежка? — спросила Альбина, не глядя на Диму.

— Отлично. И передали тебе, между прочим, — он с трудом перевёл дыхание, — что ты лентяйка, безвольная и абсолютно испорченная хорошей погодой.

— Лучше бы мне пирожок передали, — фыркнула она, скосив на него взгляд и улыбнувшись краем губ. В глазах сверкнула прежняя ирония — та, которую он знал и любил.

— Держи, — торжественно произнёс Дмитрий, доставая из рюкзака аккуратный бумажный пакет, от которого тут же потянуло невероятным, домашним запахом ванили, масла и корицы. Вслед за пакетом появился и небольшой металлический термос. — Переходим сразу ко второму пункту повестки: чай с пирогами.

Альбина рассмеялась, но угощение взяла.

— Почему здесь, Аль? Почему не в офисе? — спросил Ярославцев, откусывая кусочек.

— Потому что выходной, Дим. И у нас тоже, — ответила она. Помолчала, пережёвывая мягкое воздушное тесто с тающей во рту начинкой. — И потому что то, что я тебе расскажу…. Сильно личное. И касается только тебя и меня. И ее, — она кивнула на девочку, которая впервые за этот месяц улыбалась.

Они молча сидели рядом, погружённые каждый в свои мысли, наблюдая, как Настя, изредка бросая в их сторону любопытные взгляды, с увлечением собирает в ладони солнечные одуванчики, постепенно складывая их в пышный, немного неуклюжий, но удивительно живой букет.

— Она совсем не похожа на Эльвиру, — внезапно нарушил тишину Дима, его голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, будто он всё ещё не решался вслух признать эту мысль. — Элька бы ни за что не стала возиться с цветами… Она бы больше переживала за то, как сядет платье. Настя скорее напоминает тебя… Ту, прежнюю. Помнишь, как ты плела для нас венки? Белые, жёлтые… ты даже в плетение одуванчиков умудрялась вкладывать душу.

Альбина невольно улыбнулась — мягко, сдержанно, словно позволила себе роскошь, от которой давно отучилась: вспомнить своё детство. То самое, которое, несмотря ни на что, было свободным, солнечным, пропитанным ароматом трав и звоном жизнерадостного смеха. Летние дни, когда всё казалось возможным — потому что отец был рядом: сильный, спокойный, как скала, несокрушимый. Тогда на её плечах ещё не лежал груз решений, не тянули вниз чужие ожидания и обязательства.

— А ещё ты, рискуя поцарапаться до локтей, лезла в самую гущу малинника, чтобы найти самые спелые и крупные ягоды, — продолжал Ярославцев, не сводя с неё взгляда. — И ныряла за раками, не задумываясь, что в воде темно и холодно. Алька, ты была отчаянно смелой, жизнерадостной… такой настоящей.

— Только с тобой, — произнесла она с грустной теплотой, которую может подарить лишь воспоминание о человеке, в чьём присутствии было позволено быть собой. — С остальными… мне всегда было сложно.

Она сняла тёмные очки, словно сбрасывая защиту, отгораживавшую её от слишком яркого света — не столько солнечного, сколько внутреннего. Её глаза, открытые, серьёзные, встретились с его взглядом.

— Дим… Мне нужно, чтобы ты поехал в наш город.

Он вздохнул, потер переносицу, как будто хотел встряхнуться, проснуться, проверить, правильно ли он услышал.