Чтение онлайн

— Я бы могла попросить кого-нибудь, чтобы принесли нам бутылку… но, к сожалению, ключ не у меня.

— А у кого же?

— У Леотар. Считай, она вроде экономки.

— Ты так доверяешь ей. Это и понятно, все-таки, она была вместо матери.

— У меня никто не был вместо нее, — твердо сказала Афелиса, — только воспитательницы. Они-то и любили меня, в них я не могла сомневаться. Тем более в обществе тех, кто хотел свергнуть меня с престола. По тем слухам, что я тебе говорила, я — простая ошибка, возможно, и человек, а не высший маг. Потому ко мне так относились. Многие и по сей день не могут принять мысль, что я должна быть правительницей.

— Но как? Ты спасла их, ты возродила целое государства. Как они могут оставаться неблагодарными?

— Потому что не все бывает так хорошо.

Ночь выдалась легкой — точно пушистое, черное облако, уносящее их в рассвет. Ненавязчивые разговоры питали радостью, им желалось растянуть этот момент, чтобы только не видеть приходящее солнце. Своим жаром и пылкостью, оно внушало, что все это не вечно, и приземляла обратно, на холодный, серый грунт, где их подхватывали не уходящие заботы. Ангарет настоял остаться в своей спальне: Афелиса возражать не стала и понимала, что связь их подорвана, и неизвестно, сколько времени уйдет на восстановление. Каждый из них старался избегать разговора об этом, как чумы. И невесть из-за чего — ясно было, что тепло давно развеялось в дыму, близость отдалилась, и разговоры, в которых они допускали душевные признания, пропали. Все, что происходило в это время — самообман, и не более того. Они пытались успокоить самих себя, и так отчаянно рвались друг к другу, что не видели больше ничего, кроме отражения прошлого. Все переменилось, и ничего не вернуть. К этому Афелиса старалась привыкать, и не хотела совершать прежней ошибки: «никаких чувств, когда есть цель выше!» — говорила она себе.

Дружеские их посиделки только создавали тоску о прошлом. Но она не позволяла себе погружаться в фантазию, и настаивала на материальном. Леотар каждый день давала ей газеты, и они беседовали. Разногласия набирали обороты и кружились на краю срыва. Афелиса заставляла себя быть спокойной — так она совладала ситуацией и могла понимать ее вспыльчивость. Анариэль редко являлся в кабинет, одна забота о войсках дергала его нервы. Преодолевать большое расстояние он не хотел, поэтому отправлял письма с результатами. Границы столицы оставались нетронутыми, и нападений не было. По крайней мере, о них не доносили и не писали в статьях. Сыщик Як Тарлес приходил пару раз, чтобы сказать, что все пришло в прежнее русло. Общественное мнение оставалось непреклонным — чувство мести вынудило чернокнижников убивать. Вскоре Афелиса тоже поддержала эту теорию, вопреки тому, что искала скрытый мотив в их действиях.

Теневое правительство промышляло на западе, и не волновало Гроунстен; они обратили силы на восточные границы и уже готовили нашествие. Остров стал для них пустой землей — черти ее проели. Афелисе было безразлично, что бушевало в дальних странах. Еще бы, ведь, наконец-то наладилось умиротворение внутри Гроунстена. Рынок велся только с Блоквелом, или через него.

Афелиса воплотила все свои задумки, прислушиваясь к словам умершей Хакан. Она — единственная, кто ее наставлял на верный путь всю жизнь, и было бы подло поступать, не отблагодарив старушку. Диамет верила, что, пока помнит ее — Хакан жива. Но стоит ли полагаться лишь на свою память? Были Леотар и Анариэль, но они не были так привязаны к ней, оттого и чувства их не крепки. «Нужно рассказать кому-нибудь о ней, — думала порой Афелиса, — чтобы память не угасала. Хакан не может исчезнуть, как простой человек. Она — великое благословение, что далось свыше. Ей нужен покой, но Хакан не хотела, чтобы я забывала о ней. Да и правильно ли это будет? Умру я, умрет и она. Позже не станет тех, кто помнил и чтил меня — тогда точно конец. Кому рассказать? Кому это нужно? Ангарет забудет о ней, да и не нужно ему это вовсе…». Речь о ней она оставляла при себе. Отчасти, Афелиса соврала Ангарету; никто не был ей матерью, ведь никто не умел совмещать в себе несколько ролей. Тогда пришла мысль о том, чтобы сохранить воспоминания о ней на бумаге. «Рукописи не горят, ведь так?» — да так всполошила ее эта идея, что проложило начало написания ее биографических сведений. Если бы она не была настолько значимой фигурой для общества, то Афелиса не стала бы и думать об этом.

Это были их и давние беседы, и речь о Хакан ведется беспрерывно, будто она сама излагала о своей жизни в повести, обращаясь ко всем ближним и покоившимся наставникам. Пусть и запечатлена там только в ее юные годы, по которым плакала она тогда, перед смертью, но Афелиса знала, что они — самое ценное и дорогое, что было у нее. Тогда сложилось все прекрасное в ее мире. В ее особенном, тихом уголке, где качала и ласкала она на руках маленькую Афелису, еще молодая и расцветшая. Диамет была для нее отдушиной — ангелом, по частичкам забиравшем ее одиночество. Рукопись подправлялась: иногда Афелиса вспоминала то, что долго было случиться между строк. Никто не вмешивался, потому только, что не знали: сохранение ее молодых лет на бумаге стало вечерним занятием. Ангарет не понимал, да и вряд ли мог посочувствовать вполне: ни один человек не может знать точно, что происходит в сердце другого. Сочувствие — лишь этическая норма, и не каждый ближний способен проникнутся в трагедию любимого человека, если она его не затрагивала. Кто-то обязан быть сильным, и не поддаваться тревогам, исходящим из душевного состояния любимого, но никак не от его беды. Тогда это переживание и разрастается в личную проблему, и сильный сшибается с ног.

Ангарет был рядом — она ощущала его тепло, его присутствие, и этого было достаточно для легкого успокоения. Всякие важные вещи, которые обдумываются долгое время, заставляют человека напрягаться и натягивать нервы, частенько разрешаются, как бы невзначай. Случайности — то, в чем нуждается каждый. Афелиса убедилась в этом и, заглядывая в прошлое через плечо, лишь усмехнулась страху. Он остался позади и больше не волновал.

Все свершалось плавно. Иногда течение времени заносило ее в ураган, захлестывая другими заботами.

***

— Ты знаешь, что случилось с остальными твоими знакомыми? — спросила Розалинда, как только вышли они на улицу, — и пишете ли вы письма друг другу?

— Нет, да и не хочется. Прошлое хочется забыть, и, желательно, оставить там и хорошее. Знаю, кого ты имеешь в виду. Амери ведь, да? Недавно он отправил мне письмо и, как показалось, прощальное. Уж не знаю, что он может сотворить с собой. Да и читал я на ходу. Времени не хватало. И думаю, писать ли ответ… — спустя недолгое молчание, он продолжил, — все эти его любовные интриги и долги окончательно сделали из него черти что. Впрочем, прочитай, если интересуешься. Ничего личного, так сказать, нет.

Он потянулся к карману и вынул из него распечатанный конверт. Розалинда остановилась и, вертя его в руке, сказала с улыбкой:

— Ты его носишь с собой. Неужели так уж и не значимо для тебя, раз уж совсем позабыл?

— Я говорю, мне было не до этого. Да и настроение было не для того, чтобы его черканья разбирать.

Наступило чистое молчание. Она кивнула и, расправив лист, принялась читать. Чернила в некоторых местах были размазаны, линии то тонкие, то толстые. Иногда перечеркнутые, так что Розалинда полностью убедилась, кто писал:

«Все эти чувствительные подробности тебя не касаются, да. Если уж написал ответ, то, значит, помнишь еще обо мне. Как знаешь, как знаешь, Филя…

Он объявил мне дуэль. Приставил я дуло ко лбу, и он как начал кричать, точно я резал его. Ну, тут-то вру тебе, вру. На самом деле, я его как-то невзначай оскорбил (и сам не понимаю, как), и он обиделся на правду. Что ж поделать, я не унижал его, просто он мерзко выглядит. Неженки они такие. Да что интересно, мы статуса разного. Он — из какой-то тайги вылез, а я — из благородного семейства. Я уж было хотел Он меня вынудил. А ты понимаешь, что не хорошее это дело. И не зря отговаривал. Но ты, дорогой мой Филя, не был внутри обстоятельств.

Причин… ты спросишь, из-за чего? А я и не понял! Мне самому-то не ясно, что уж там тебе говорить. Из-за этого «оскорбления», черт его дери, я не хотел показаться каким-нибудь мальчишкой. Дело известное — я не стал избегать. Раз уж постреляться хочет, ну и пусть. Ему же в могилу. А я не хотел убивать, честное слово. Так, из-за страха…

Только тебе и признаюсь. А зачем это? И почему? А затем и потому, что чувствую, что другом стал! Смейся, смейся, уже представляю, как ты корчишься, читая это. Вот такая смешная правда, а мне не до шуток. Больше не упрекнешь меня в долгу! Все отдал! Карманы мои пусты! Сердце у тебя велико, ты поймешь меня. Я долго был лгуном. Конечно, не воспринимал всерьез твои намерения, но ты тогда ведь совсем ребенком был! Сейчас тебе двадцать, двадцать один? Пора юности! Поумнел, стал солиднее. А я, кажется, с возрастом только глупею, от того, что тебя не послушал.

Считай, что это что-то вроде душевного излияния. Уж слишком приторно звучит, да и мне не подходит, но… так я завершаю нашу с тобой историю. И начинаю новую! Думал, так отвяжешься от меня, переплыв океан? Ну, посмотрим, посмотрим. Время покажет. А что о нем — его у нас много. Я был бы и не прочь с Розалиндой увидится. Уже как год не встречаюсь с вами. Дела, дела… от них точно не сбежать.

Пить я не бросил. Стараюсь, но дается с трудом. Конечно, делаю это только для своего блага, а не ради окружающих! Не хочется пропить жизнь, сидя в кабаках да в борделях — вход для меня туда тоже закрыт. Я слишком развязал себя, что, не успею и моргнуть, как в больничной койке окажусь и помнить себя не буду. Впрочем, были у меня и дамы сердца… и дамы на ночь. Я и тогда, когда был юношей, понимал, что долгие отношения с человеком мне не нужны. И не для этого я создан. И в любви никогда не признавался; был любимым, но не любим. Самое тягостное чувство — знать то, что по тебе плачет чья-то невинная душа, и выжимать из себя сочувствие. Тогда и происходит осознание сотворения настоящей беды. У меня случилось такое в этом году. Бедную девчушку растоптал, да и подло из-за этого внутри. Именно от этого действа, а не от того, что она оставалась с разбитыми мечтами.