Чтение онлайн

— Все же признаешь, что я был прав? — лукаво спросил он.

— Да. В этот раз да, — улыбнувшись, Илекс шагнула по ступеням.

***

К площади прибыл оркестр: флейты, трубы и барабан — идет за ними, наигрывая марш. Вокруг колон бегают ребятишки, подпирая с земли ленты. Они мотали их вокруг шеи, ног и резвились, толкаясь с черными фигурами. Они смыкали ряды — словно тучи на ясном небе. Они, хоть и не верили в происходящее вполне, были участниками карнавала: так же обсматривали витрины, нарядных юношей, и ожидали выхода высших магов. Все и собрались в тесной площади, ради них — ради спасения и освобождения. Никаких часов не было — и не поймешь, сколько времени прошло. Кажется, больше часа, и народ лишь набирался весельем, выпивал, и нигде не кричали, не дрались — по крайней мере, Розалинда не заставала этого.

Пробираясь через толпу, они настигли ворот замка. Конечно, без ругательств не обошлось — тогда ее представления переменялись. Темные кирпичи, расцветший сад, пыльная дорога, ограждённая стражниками. Они сверлили оценивающим злобным взглядом, как люди, опасающиеся за территорию. Осторожным жестом подзывает тех, кто оставил после себя на дороги фантики, разорванные ленты. Дети, на удивление, ни разу не противившись, даже из-за каприза, подбираюсь весь мусор и стыдливо отворачиваются. Родители придерживали их за плечи, подпрыгивали, чтобы застать момент, когда ворота отворяться. Все ожидали, томились, потели, у всех была одна цель, сближавшая их. Шепот стихал с каждой минутой; промелькнуло ощущение скорого начала. Каждый робел, и это чувствовалось — ауры дрожали, ослабевали, и, неподготовленному бы стеснило душу от стольких вибраций. Розалинда держалась, вопреки здоровью.

Все то время укрепило ее, но давало поводы пошатнуться. Филген ничего не ощущал и тоже пребывал в волнительном предвкушении. Никакие слова не лезли, и он даже удивлялся, как люди вокруг могли что-то обсуждать. «Все говорят о каком-то корабле, — раздумывала Розалинда, поправляя прядь, — неужели то, что случилось там, похоже на то, что будет сейчас? Или гораздо масштабнее? Хотелось бы мне присутствовать на возрождении рубина, но я бы, наверное, все силы тогда потеряла. Уж много бы из меня он высосал».

Дыхание передернуло, когда раздались шаги — двое мужчин в фуражках и черных мундирах отворили ворота, встали по сторонам. В то мгновение всякий шум затих: дети, точно приговоренные к смерти, вытянулись, смотрели на стражников, восхищенно и вдохновлено. Розалинда, всполошившись, вытянула голову, и с замиранием сердца прислушалась: идут! «Афелиса… я сейчас увижу ее. Спустя столько лет! Но узнает ли она меня? Нет, нет… она не посмотрит на толпу. Я буду задавлена другими. Но обязательно заставлю обстоятельства повернуться на мой лад! — она захлебнулась этой мыслью, и больше не могла избавиться от нее.»

— Вот, вот, идут… — прошептала женщина вблизи, прикрываясь какой-то тряпкой.

Розалинда обернулась на нее, но пожалела. Отвлекшись на мгновение, она пропустила, как в глазах народ заискрилось непосильное удивление — точно божество увидели. Розалинда сама не помнила себя в этот момент: что чувствовала? О чем думала? Что, наконец, увидела впервые? Все смешалось в неурядицу, однако, это и не важно было, когда там, совсем недалеко, не за тысячами земель, родная и величественная — Афелиса. Зачарованный взгляд ее скользил лишь по ней, остальное стерлось, и, сцена эта вызвала лишь унижение, и ничего более сильного него не было. Розалинда побледнела, теребя волосы, глаза ее сверкали, и сердце стучало так быстро, что проговорить ни слова не смогла. Да и надо ли? Ею нужно только любоваться и лить слезы по упущенному времени. Сколько сражений отпечаталось на ее лице? Розалинда могла лишь догадываться — Афелиса шла настолько близко и медленно, что она смогла рассмотреть тонкие шрамы на подбородке, и вот-вот они будут съедены кожей, скулы, щеки — безжалостные удары уже стирались, но, вопреки тому, смотреть на них становилось все больней. Волосы — раньше они были скручены в взлохмаченный хвост, теперь, точно срубленные, покоились на плечах. Все те изменения, что потерпела давешняя Афелиса, сделали из нее совершенно другого человека.

Розалинда поежилась от прямого, холодного взгляда. Нет, она вовсе не озиралась и была словно не рада карнавалу. «Неужели… неужели ничего не осталось? Я… — тяжелый выдох, — нет, нет, нет! Черт с ним, и со всеми! Я должна попытаться, когда нагрянет момент! Или же… да я умру! Когда еще, если не сейчас? Мы будем счастливы, счастливы вместе…». Но нужна ли была ей компания давней знакомой? Тем более беженки из приюта? Это оскорбление, унижение! Именно так считала Розалинда, тоскливо вглядываясь в ее текшую по полу мантию.

Музыка еще звучала, размывала голоса. Когда прошли мимо остальные высшие маги — Анариэль и Леотар, гомон стал только сильнее:

— Тот самый, да? Да, эта мантия! С брошью! — прошептал кто-то волнительно.

— Не ошибаетесь ли? Кажется, не она. Та была более темнее.

— Она, она! Ты не вглядывалась, а спала! Я на ногах стоял. Говорю же, ее Величество надела ту же мантию, что была на ней в день возрождения!

«Возрождение?.. — пронеслось в ней на секунду». Далеко не это было главным — а то, что перед ней прошло ее счастье. Пусть и леденящее и угрюмое, но принесшее страдание — ведь каждая радость доставляет за собой муку.

Карнавал, впрочем, тоже пролетел мимо, не успела она и моргнуть. Филген все пытался увести ее куда-то, манил каким-то действом, а она упрямилась — все следовала за Афелисой, но робела. Беда ее была велика всего этого праздника — как же заговорить? Обнять? Равнодушно приветствовать?

Кто-то разъярённый визжит, как недорезанная свинья. Люди медленно, с расстановкой обступают мужчину — два человека, схватив его за руки, увели в толпу. Он бранит в досаде, бранится. Позже раздался грохот — сумасшедший пнул дверь, да так, что петли задрожали. «Нужно действовать сейчас. Непременно. Вот уже люди собираются, уходят. А я еще не поговорила с Афелисой… если упущу, то себя не прощу». Розалинде пришлось оставить Филгена и пробегать через охлажденный пыл незнакомца. От возвышения неспешно отходили люди, некоторые — подходили с просьбами, кланялись, сопровождаемые стражниками. Теперь вопрос был другой, более приближенный — как же обратиться? И как вывести Афелису на личный разговор? Слушателей не хотелось, тем более, таких высокопочтенных лиц. Оставалось лишь идти напрямую и предаться чувствам во все обозрение — другого не было.

Она дрожит, но горячо на нее накатывает гордость за свою спасительницу. Вставая в скудный ряд, Розалинда обсмотрела людей — выходцы из деревень. Они-то и собрались все здесь ради приема. Впрочем, разговаривали и с Анариэлем и Леотар. У Афелисы народу меньше, оно и понятно — все же, Розалинда наслушалась об ее жестокости и опасении жителей. Каждый видел в ней героя, но с большими промахами: и все они цеплялись за мелочи, до того не очевидные, что, кажется, подозрение вывело их окунуться в словесное болото. «Я не могу верить. Не хочу верить. Афелиса осталась такой же… я чувствую это, — стыдливый ее взгляд опустился, когда впереди нее оставалась лишь одна компания, — сейчас я поговорю с ней. Возможно, все дойдет до того, что выпрошу личный прием. Но, кажется, мои запросы слишком далеки от действительности».

Толпа эта — целое семейство. Жители так и подходили к возвышению, и только один интересовался. Для них это волнительный момент, несомненно, может, даже больше, чем для Розалинды. Но сравнивать она не могла, как и смотреть на них. И вот, они, люди, откланялись. Молниеносное мгновение, когда и подумать не успеваешь, а все обдуманное ускользает из мыслей, и ни одного звука из горла не лезет — подлое, но незабываемое. Афелиса так и стояла, сложив руки за спину; уголки губ ее вздрагивали, брови хмурились. Взглянула она куда-то в сторону с видом уставшим и утомленным до крайности. Да так, что поначалу не заметила Розалинду, будто вкопанную в землю. Это был замечательный случай решимости: у пропасти было тогда все, все… она делает шаг, такой невесомый, отбрасываемый все муки прошлого, и, совершенно отличимая от той, что стояла, не дыша, и ждала чудного мгновения, сложила ладони вместе и согнулась в глубоком поклоне.

Не существовало ничего, кроме них. Никаких взглядов, криков, все это — навязчивые ужасы. А что, если бы Розалинда упала тогда духом, если бы не посмела решиться?.. То лишилась бы стольких лет, потраченных в пустую. Так не должно было быть. Она не могла видеть ее лицо в тот момент, да и не хотелось. Имя вертелось на языке и, наконец, сорвалось:

— Афелиса…

Надежда сбылась, следовательно — смысла больше нет.

Завтра всему придет конец.