Охота на мух. Вновь распятый
Шрифт:
— Трусил? — участливо спросил начальник.
— Ни капельки! — с бравадой ответил Сарвар. — Он застрелился?
— К сожалению! — притворно вздохнул комиссар. — Впрочем, он и так ничего не сказал бы… А ты — молодец! Скажи, из какой ты школы и свою фамилию.
Сарвар, смущаясь, назвал себя, сообщил номер школы и какой класс. Один из сопровождавших безмолвных охранников без всякого напоминания аккуратным почерком записал все сказанное Сарваром в своем блокноте.
Комиссар совсем по-отечески потрепал Сарвара по вихрам.
— Орден не обещаю, — сказал он вполне серьезно, — но благодарность командования будет точно!
Комиссар исчез было в дверях, но через секунду показался вновь.
— Отведи малышку домой, Сарвар, и передай мое огромное спасибо ее матери, — сказал он и, махнув на прощанье рукой, скрылся уже навсегда, потому что больше Сарвар не встречался с ним в своей жизни.
Малышка задергала Сарвара за штанину, торопя его уйти побыстрее, но какая-то сила просто приковала Сарвара к этому тупику.
«Если бы не навязали мне эту сладкоежку, — подумал Сарвар, — обязательно поднялся бы в квартиру посмотреть на логово врага».
Но ребенок, очевидно, уже проглотил конфету, и недовольное хныканье заставило Сарвара отказаться от своего естественного желания. Взяв курчавого ангелочка за липкую, испачканную в шоколаде, ручонку, Сарвар повел ее в тот подъезд, откуда, как он заметил, всего несколько минут назад вышел с девочкой на руках человек-гора.
— Как это тебя мама отдала? — удивился он, спрашивая скорее себя, чем девочку.
— Мама спит! — безмятежно ответила успокоенная конфетой малышка. — Я видела.
— Что, хочешь сказать, что тебя взяли без разрешения? — не поверил Сарвар.
— А я не знаю, — улыбнулась девочка, — я проснулась, а мама еще спала, а дядя вошел, унес… А за что тебе другой дядя выворачивал руку? Ты украл что-нибудь?
Очень хотелось Сарвару сказать ей что-нибудь вроде «дуры», но, взглянув на ее действительно ангельскую мордашку с огромными сияющими глазами, он сразу расхотел обижать такую лапушку, язык у него не повернулся на ругань.
Войдя в подъезд, они поднялись по крутой деревянной лестнице. Дверь в квартиру была открыта.
— Я здесь живу! — доверительно прошептала девочка. — Ты не заходи, а то мама ругаться будет.
Она спокойно вошла в свою квартиру и захлопнула за собой дверь.
Сарвар поразился крепкому сну матери малышки. На пути в школу, правда, некоторые размышления у него вызвал способ, с помощью которого была открыта квартира, но особенно над этим он не задумывался, чтобы поспеть в школу, надо было поторопиться.
Прошло всего минут двадцать — двадцать пять с того момента, когда Сарвар услышал выстрелы, а ему казалось, что прошла целая жизнь, пусть другая, но столько впечатлений он не получал и за год.
3
В десятом «Б» классе близнецов Костю и Валю звали довольно нахально: «разнояйцовые».
Мешади Саидов, по прозвищу «макака», как-то Опросил на уроке биологии у Александры, Ивановны: «Александра Ивановна! Почему Костя и Валя не похожи друг на друга, они же близнецы?»
«Потому что они разнояйцовые!» — выпалила занятая журналом старая учительница, не поднимая головы.
Но затем она спохватилась, зорко глянула на Мешади и тут же выгнала его из класса: «Убирайся и скажи отцу, чтобы сегодня же зашел ко мне домой, я ему прикажу тебя выпороть».
Александра Ивановна слыла поборницей высшей нравственности. Когда-то она была директором частной женской гимназии, и мать Илюши у нее училась, о чем всегда вспоминала с ужасом, но, пути господни неисповедимы, Александра Ивановна вспоминала о ней с нежностью, узнав, что Илюша — сын ее любимицы, она перенесла часть нежности, вызванной в основном воспоминаниями о прежней счастливой жизни, на него, хотя и не думала скрывать своего разочарования, что ее Ниночка, краса и гордость гимназии, из старинного дворянского рода, пусть и младшая обедневшая ветвь, вышла замуж за еврея. Илюша как-то случайно подслушал, как мать рассказывала отцу о муже Александры Ивановны, руководителе черносотенного «Союза русского народа», сразу же исчезнувшего из города после прихода Одиннадцатой Красной Армии в неизвестном направлении. Александра Ивановна до революции очень гордилась своим особым положением и с удовольствием читала своим ученицам приветственные телеграммы, подписанные Пуришкевичем, Дубровиным и Крушеваном. Но теперь Александра Ивановна скрывала свои антисемитские чувства, а на своих скучнейших уроках по ботанике, зоологии и биологии умудрялась через слово вставлять изречения товарища Сталина, большей частью не к месту, что ее совершенно не смущало.
Лишь однажды переполнившее ее душу юдофобство выплеснулось наружу: «Товарищ Сталин как-то сказал в своем историческом выступлении по радио, что евреи не могут считаться народом: у них нет общей территории, общего языка, общей культуры. Не случайно Троцкий, Зиновьев, Каменев и многие другие враги народа из „промпартии“ и среди бухаринцев были евреями. Правда, и среди евреев есть много достойных людей: товарищ Каганович, например, или Эренбург, любимый писатель нашего вождя. Но все они считают себя не евреями, а советскими людьми… Ты не согласен со мной, Илюша?» — добавила она, заметив легкую гримасу на лице Ильи Гейзена.
Что вы, Александра Ивановна! — дипломатично ответил Илюша. — Не сомневаюсь, что товарища Кагановича вы лучше меня знаете, но вот мой тезка, Илья Григорьевич Эренбург, еще до революции написал такое вот стихотворение:
«Евреи, с вами жить не в силах, Чуждаясь, ненавидя вас, В скитаньях долгих и унылых Я прихожу к вам, всякий раз Во мне рождает изумленье И ваша стойкость, и терпенье, И необычная судьба, Судьба скитальца и раба. Отравлен я еврейской кровью, И где-то в сумрачной глуши Моей блуждающей души Я к вам таю любовь сыновью. И в час унылый, в час скорбей Я чувствую, что я еврей!»«Но со стороны матери ты принадлежишь к столбовым дворянам!» — парировала Александра Ивановна и злобно закричала на Мешади-макаку: «Вынь руку из кармана, ты чем это занимаешься на уроке, поведай-ка классу?»
«Я за резинкой полез!» — обиделся Мешади, но покраснел до корней волос.
«Резинку в пенале носят!» — победно усмехнулась Александра Ивановна, переключив внимание класса со своего поражения в словесном споре с Илюшей на первого, кто попался ей на глаза, она это хорошо умела делать.
Александра Ивановна преподавала и в другой школе, но и в ней о ее жестокости и издевательствах ходили жуткие истории. Во дворе у Вали ее подруга как-то рассказала ей про свою одноклассницу, пытавшуюся отравиться снотворным, а все из-за того, что Александра Ивановна обвинила ее на уроке, что та разрешает соседу по парте залезать рукой к ней в трусы.
Ненавидя революцию, Александра Ивановна боролась с ней своими, только ей понятными и доступными способами. Ее политических оценок боялись не только педагоги, но и родители учеников. Догадываясь, что многие исчезли по ее доносам, остальные жутко ее боялись, и это развязывало ей руки для дальнейших упражнений в ненависти.