Чтение онлайн

Но Игорь никогда и не обращал внимания на каменно-равнодушное лицо Егорыча. Для него тот был «обслуживающим персоналом». К тому же, как он понял из разговора отца с матерью, чем-то проштрафившийся, просто так сюда из Берлина не сошлют.

Очень любил Игорь это ощущение власти, ощущение сопричастности к такому, о чем простые работяги вряд ли и догадываются. Все принимают его за равного, а он — не равный. Он рожден, чтобы повелевать. Во имя единственного вождя человечества.

Игорь дал знак остановить машину за два квартала до школы, возле входа в губернаторский сад. Выйдя из машины, он даже не потрудился закрыть дверцу за собой, не попрощался, не обернулся, чтобы поблагодарить Егорыча. Пружинистой походкой спортсмена он легко зашагал, нагоняя Серегу Шпанова, своего верного оруженосца, которого все в классе за глаза звали «лизоблюд».

А Егорыч почему-то страшно разозлился, глядя на его легкую походку.

— Ногу растянул! — тихо пробормотал он, закрывая дверцу за Игорем. — Совесть свою растянул, да так, что она давно лопнула.

И, резко развернувшись, так что чуть было не столкнулся с трамваем, он помчался назад, к своему хозяину, спавшему после охоты на людей, словно верный пес, которого случайно вывел на прогулку другой. Словно его одолжили на время.

Серега Шпанов успел с утра подраться. Глядя на его тщедушную фигуру, в это было трудно поверить, но это было так. Один туалет на десять квартир очень способствует этому. Особенно, когда тебе очень нужно, а в эту минуту кому-то очень срочно. Этим другим был Акиф, силой не уступавший Сереге, хоть и был на три года моложе, к тому же имевший многочисленную родню и дружков, которые в случае чего могли и заступиться.

Обиднее всего, что, пока они дрались за право первому войти в туалет, Зейнаб-«сикильдя» прошмыгнула в него, разрешив таким образом спор.

Пришлось выбросить пальцы. Выиграл Акиф, а Сереге ничего не оставалось делать, как дать сгоряча подзатыльник Зейнаб, как только она выскользнула из туалета в коридор. Та, естественно, подняла дикий крик, словно ее режут, или, по меньшей мере, насилуют. На крик выскочил отец Зейнаб, в отличие от дочери-спички, скорее похожий на борца-тяжеловеса, и тут уже Сереге пришлось спасаться бегством за своей дверью.

Вдобавок мать ушла на работу, как всегда, ни свет ни заря, а еды ни крошки не оставила, потому что обидел ее вчера Серега, матом покрыл, вот она и отыгралась: всю еду, а ее и не так много было, увезла с собой.

Поторкался, поторкался по комнате Серега и, убедившись в тяжелом характере матери, отомстил ей, надул в ее ночной горшок и поставил его под ее кровать.

Чтобы хоть немного приглушить грызущий кишки голод, Серега вышел на кухню, попить водички из-под крана, а там другая соседка, Елизавета Израилевна, кормит свежеиспеченными пирожками свою ненаглядную трехлетнюю Беллочку, перед тем как отвезти в детский сад.

«Первый раз на кухне кормит, — злобно подумал Серега, — так все время в комнате, втихаря».

А Беллочка еще кочевряжится: «Я в садике буду, со всеми!»

Елизавета Израилевна ее терпеливо уговаривает: «Ешь, мое сокровище, ну, что там за завтрак, смеяться и то стыдно, а уж есть и подавно. Ты лучше съешь два пирожка с мясом и два с изюмом, а со всеми в садике поковыряешься в пригорелой каше и выпьешь так называемое какао, какое там какао, так, одно недоразумение».

— А у вас, Елисавет Исраиловна, дверь в комнату настежь! — правдиво соврал Серега, а когда Елизавета Израилевна пулей вылетела из кухни, воров боялась до неправдоподобия, сглотнув голодную слюну, вкрадчиво, вполголоса предложил Беллочке: — Давай, я за тебя съем пирожки!

— Ты — плохой! — отказала девочка, закрыв рукой тарелку с пирожками. — Мне бабушка запретила с тобой водиться.

— Жидовское отродье! — рявкнул обозленно голодный Серега.

— Бабушка! — завопила на всякий случай Беллочка, испуганная выражением лица Сереги, так как она не знала произнесенных им слов.

Елизавета Израилевна была уже тут как тут, молча влепила тяжелой рукой оплеуху пятнадцатилетнему оболтусу, и тот, даже не пикнув, пулей вылетел из кухни, слыша за собой, как Елизавета Израилевна выспрашивает у внучки, чем ее обидел «этот подросший уголовник».

Со свинцовой тяжестью в сердце и со злобным урчанием в желудке Серега, бормоча себе под нос матерную ругань, без адреса, так, льющейся «словесным поносом», быстро собрал учебники и тетрадки, необходимые для сегодняшних уроков, сунул их в военно-полевую сумку, единственное наследство, как и память, от сгинувшего в бессрочной командировке отца, и побежал на занятия.

У входной двери путь ему преградила массивной глыбой Елизавета Израилевна.

— Еще раз услышу эти грязные слова — вырву язык! — мрачно пообещала она.

И уже молча всучила смотревшему волчонком подростку теплый сверток, где, завернутые в пергаментную бумагу, сладко пахли пирожки, а затем, открыв дверь, вытолкнула Серегу за порог.

Серега, вечно голодный, здесь же, на площадке, умял все четыре пирожка, два с мясом и два с изюмом, тоскливым взглядом выброшенного на улицу пса, может, еще подбросят, посмотрел на столь знакомую входную дверь, на ней внизу уже проглядывало плохо замазанное краской слово, которое обычно пишут на заборах, пять лет прошло с тех пор, а Серега задницей все еще помнит ту коллективную порку, устроенную ему матерью и отцом Зейнаб…

Подъехавшего на шикарной машине Игоря Серега узрел сразу же. Ему стоило подавить в себе рабское желание подбежать к машине, чтобы отворить дверцу своему другу-врагу и тем самым приобщиться к избранным. К Игорю Серега испытывал двоякое чувство: восхищение и ненависть. Ненависть вызывала у него иногда желание убить. С самым гордым видом, который он мог себе позволить, Серега быстро прошагал мимо машины. Сколько себя помнил Серега, он всегда был один. Одноклассники, пробегавшие мимо, никогда не пристраивались к нему обменяться вчерашними новостями, хотя бы об увиденном кино или проигрыше ЦДКА. Не любили его ребята за вечную его злость и ненависть, так, «волчонком», и звали его между собой.

И лишь один Игорь занимался им: приблизил, сделал «правой» рукой, но, «дрессируя», все время ощущал какую-то опасность, исходившую от Сереги. Но это его не пугало и не останавливало, наоборот, прибавляло сил.

— Привет! — хлопнул, нагнав, по плечу Серегу Игорь. — Патриций проходит мимо, не удостоив плебея взглядом.

— Плебеи ездят на «одиннадцатом» номере! — огрызнулся Серега.

— Злой, значит, голодный! — констатировал Игорь. — Придем, сделаем ревизию маминому завтраку. Она меня вечно снаряжает, будто на Северный полюс.

— Ел я! — солидно сообщил Серега. — Пирожки: два с мясом и два с изюмом.

— Ну? — удивился Игорь. — Не иначе у еврейки украл.

— Не опускаюсь! — обиделся Серега. — Сама всучила.

— Соблазнить решила? — рассмеялся Игорь, сводивший в последнее время все разговоры к сексу.

Серега не любил манеры разговора Игоря с ним, его вечных подтруниваний. Все ему казалось, что Игорь над ним издевается.

— Бабуся? — не поверил он.

Но Игорь и не думал над ним издеваться. Его действительно с каждым днем все сильнее и сильнее тянуло к эротике. Удивленный вопрос матери направил его мысли на домработницу Варвару, родом из далекого молоканского села. Когда раскольники из секты молокан появились на Кавказе, никто уже и не помнил, но то, что только лишь после завоевания Кавказа — это уже точно. Варвара делала почти всю домашнюю работу, черную, во всяком случае, всю. Только окончательный процесс приготовления пищи был в руках матери Игоря, бывшей поварихи ЧК в маленьком приволжском городе, где комиссар начинал свою карьеру рядовым агентом. Елена Владимировна теперь гордилась фантастической карьерой своего мужа, но никогда никому не говорила о том, что это она способствовала столь быстрому взлету его карьеры. Способствовать ей она могла лишь одним, древним и хорошо проверенным способом — своим телом, и успешная интрижка с молодым кавказцем, которого все почтительно звали Лаврентий Павлович, быстро привела ее мужа к вершине власти. На самом деле это она взошла на вершину власти, но так как без супруга ей было бы трудно использовать эту власть, то Елена Владимировна берегла жизнь комиссара, как свою, и, в первую очередь, от отравления. Вот почему она тратила каждый день по два часа драгоценного времени на то, чтобы кормить основу своего благополучия неотравленной пищей. А еще, честно говоря, она экономила на кухарке, тем более что всю самую трудоемкую часть работы: разделку мяса, чистку овощей, — делала все та же Варвара. Появилась она в семье уже давно, в голодный год, тощим и жалким подростком, Игорь подозревал, что она была дочерью какого-нибудь раскулаченного. По иронии судьбы убежище от жизненных невзгод она нашла у одного из самых яростных и ревностных гонителей кулаков. Со временем она отъелась здесь, по ее выражению, до «состояния здоровья». Варвара работала без выходных и праздников, правда, ее брали и на закрытые просмотры фильмов, и в театры. Сытая пища и приказ хозяйки никуда не отлучаться довели Варвару до такого состояния, когда щипки хозяйского сына стали ей казаться вожделенной лаской, и она вызывающе стала поглядывать в его сторону и перестала запирать дверь в свою маленькую «темную», без окна, комнату, за что немедленно поплатилась: комиссар, вернувшись как-то поздней ночью возбужденным после допросов «с пристрастием», торкнулся к ней по привычке и, найдя дверь комнаты не запертой, зашел и молча, спокойно изнасиловал сонную. Варвара испытывала перед ним такой благоговейный ужас, что не закричала, даже когда ей стало действительно больно…