Чтение онлайн

Школу многие любят. Многие не любят, некоторые даже ненавидят. Но мало таких, если они вообще есть, которых школа оставляет равнодушным, слишком уж значительную часть детства и юности она высасывает из наших душ, почти ничего не давая взамен, выбрасывая в водоворот жизни, как щенков бросают в воду, обучая плавать: выплывешь — твое счастье, утонешь — так природа распорядилась.

Илюша чувствовал, что школа — не то место, где можно раскрыться его натуре. Школа давала ограниченный минимум сведений, из которых лишь математика и физика, да частично география с иностранным языком могли пригодиться в дальнейшем, все остальные предметы были построены на лжи и фальсификации. Последние четыре года ученики так часто были вынуждены вымарывать из учебников портреты героев и вождей, которые в одночасье превратились в предателей и шпионов, расстрелянных «волей народа», и столько их повымарывали, что в некоторых, зиявших сплошными черными дырами, оставался лишь портрет вождя трудящихся всего мира Сталина, с его знаменитой лучезарной улыбкой на чистом лице, ничего общего не имевшем с жестокой плотоядной на обезображенном оспинами естественном лице, о котором мало кто знал, а те, кто знал, предпочитал помалкивать, потому что даже до портрета в учебниках дотрагиваться нельзя было не только чернилами, просто грязными пальцами. Могло привести к совершенно неожиданному результату: два года назад одноклассник Вадька, толстый флегматик, невозмутимый во всех случаях жизни, вечно жующий что-то на всех переменах, случайно дотронулся масляным пальцем до изображения вождя в учебнике, оставив жирное пятно. А его соседка по парте, скандалистка Шахла, только что вступила в ряды Ленинского комсомола и вся «горела» сделать карьеру. Она тут же выдала Вадьку и сообщила везде, куда только смогла. Вадьку выкинули из комсомола, затем из школы и отправили в школу ФЗО. А через месяц был арестован его отец.

Илюша недавно встретил Вадьку. Тот был уже худым и злым и перемежал свою речь через слово матом. Дыхнув на Илюшу водочным перегаром, Вадька спросил: «Эта сука еще не стала комсомольским лидером?»

Илюша сразу понял, о ком он спрашивает. Шахла дневала и ночевала в горкоме комсомола.

«Еще нет, но она уже заместитель секретаря школьной организации и почему-то член бюро горкома».

«Курва пойдет по телам и постелям в лучезарное завтра!» — Вадька сплюнул столь злобно, словно плевал и метил прямо Шахле в физиономию.

Он, не прощаясь, покинул Илюшу, а тот долго еще смотрел ему вслед, ясно видя перед собой семилетнего мальчугана, боксирующего с таким же сверстником в первый день первого учебного года. Почему-то эта сцена врезалась надолго, если не на всю жизнь. Боксировали, молотили кулачками друг друга, стараясь не бить в лицо, а глаза их столь явно светились жизнью, что, казалось, освещали полутемный коридор. Заполненный бегающей ребятней, он не был похож, ничего общего не имел с той пустой и холодной громадой, с которой Илья столкнулся год назад, когда он с мамой привели на экзамен к директору соседней школы, старому Арону Моисеевичу Шейну, шестилетнего Андрюшу, самого младшего и самого любимого члена семьи. Андрюша бойко, даже с некоторой лихостью, прочел абзац из книги, столь неинтересной, что ни одного слова из текста нельзя было вспомнить, стоило выйти из кабинета, и написал печатными буквами свои имя, фамилию и отчество, сделав всего лишь две грамматические ошибки, да букву «и» написал в зеркальном отражении. Ободренный всеобщим вниманием и ласковой улыбкой директора, окунувшись в лучезарное сияние любящей матери, Андрюша расхрабрился совершенно и прочел наизусть стихотворение Чуковского «Тараканище». Илюша сразу вспомнил, как вечно пьяный сосед Аркаша уговаривал Андрюшу выучить это стихотворение и продекламировать его во дворе, этого Аркашку все презирали и сторонились, потому что мало того, что он был стукачом, он еще и бравировал этим, при каждом удобном случае, и неудобном, напоминая окружающим, что он — стукач. А Андрюша еще нахально уставился прямо в портрет товарища Сталина, прочно утвердившийся в каждом кабинете огромной страны, освещавший своей неизменно доброй улыбкой каждый кабинет, Илюше даже показалось, что губы под усами зашевелились и четко произнесли: «Нэ-э!» А голова отрицательно покачалась.

И очень уж двусмысленно звучали слова:

Директор школы с трудом разжал враз посиневшие губы и решительно прервал декламацию младшего брата:

— Хватит, хватит!

Директор и мама двух сыновей так побледнели, что испугали Илью.

«Что это с ними? — удивился он. — Как бы в обморок не грохнулись».

Но, взглянув на портрет усатого вождя, он сразу же все понял: эти два интеллигента боялись друг друга смертельно.

«Наверное, оба сразу подумали: „Устами младенца глаголет истина!“» — решил про себя Илюша.

Андрюша тоже испугался, потому что испугалась мама, и сразу начисто забыл и про Чуковского, и про школу, где так ему хотелось учиться, чтобы поскорее вырасти, стать взрослым. Оказалось, что взрослая жизнь совсем не сладкая.

— Кто тебя этому научил? — с трудом шевеля дрожащими губами, спросила мать, нервно облизывая мгновенно пересохшие губы.

— Аркашка! — с испугом выдал Андрюша, назвав уничижительным именем стукача.

Мир взрослых задал ему еще одну неразрешимую загадку, которую он сумел разгадать лишь только тогда, когда стал взрослым.

— Никогда не повторяй того, что слышишь дома! — назидательно выдохнул Арон Моисеевич. — А это стихотворение Чуковского забудь. Пушкина читай. Пушкин — вечен, на все времена! «Я вас любил: любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем…» А в школу тебе еще рано. Погуляй годик, подрасти. Успеешь стать еще взрослым, надоест даже. Поверь, это заманчиво только в твои годы. А у меня инструкция…

Андрюша, понурив голову, вышел из кабинета директора. Илья последовал побыстрее за ним, чтобы утешить брата. Мать задержалась на несколько минут, а когда вышла из кабинета, то на лице ее алели красные пятна, а глаза выглядели зареванными. Было сразу видно, что слова, услышанные ею от директора, были малоприятными.

Она подошла к сыновьям, устало погладила Андрюшу по голове и сказала:

— Идем, чтец-декламатор!

И жалкая улыбка мелькнула на ее лице.

Андрюша неожиданно смертельно обиделся:

— Если я плохо читал, все равно, нечего меня обзывать разными матерными словами уличными. Сама обещала меня за такие слова пороть.

И горький осадок впервые выпал на дно его пути, чтобы с каждым годом увеличивать его.

Никита Черняков засыпал, едва его щека касалась подушки, и спал как убитый, «пушками не разбудишь», — говаривала его бабушка, большая любительница понежиться с утра в постели, но чьей святой обязанностью было будить внука по утрам в школу, иначе проспит.

В это утро Никиту никто не будил, но он сам проснулся еще затемно. Впервые в жизни ему приснился сон, в котором какие-то смутные видения постепенно складывались в мозаику: два гиганта, два великана с лицами йети, снежного человека, подняли за руки — за ноги его тело, затем один из них сказал: «бросай, ничего под ним нет», — и они бросили его, тело Никиты, в разверзнувшуюся бездну, и Никита полетел, пытаясь подражать полету птиц, но тщетно, ничего у него не получалось, ветер свистел в растопыренных пальцах, плотный для птиц воздух издевательски выливался из рук, черная бездна неумолимо засасывала, скальный грунт грозил расплющить тело в некое подобие месива, но удар был неожиданно мягким и смыл все предыдущие ощущения и впечатления.

Было странно тихо. Открыв глаза, Никита сразу же увидел в спальне страшный беспорядок. Спросонья подумав: «Во, бабуля дает!» — он собрался было повернуться на другой бок и продолжить самое лучшее в мире занятие — добрать минут сто сна, как внезапно другая мысль буквально подбросила его на кровати: «атас! нас, кажется, гробанули!»

Желание поспать сразу улетучилось, уступив место азарту следователя.

«Что это они все белье на пол побросали? — подумал Никита. — Бриллианты, что ли, искали? Квартирой ошиблись. Им бы этажом ниже, к „брынзе“ заглянуть. У этого доктора добра хватит. Даже брюлики!»

«Брынзой» мальчишки двора называли доктора Шора, а «шором» на базаре называли соленый творог. Медная до блеска начищенная пластинка с его реквизитами была привинчена к притолоке и являлась давно предметом невероятной зависти для всех мальчишек, но… привинчена она была высоко и добросовестно, жалкие попытки отколупнуть ее с помощью стамески или отвертки успеха не имели, да и бдительная мать доктора, словно обладала способностью видеть сквозь стену, неслышно открывала дверь с хорошо смазанным замком и лупила «диверсантов» длинным тонким прутом куда попало, стараясь не трогать глаза, за что ее уважали и почтительно звали Шоршей.