Чтение онлайн

Полковник искоса глянул на спутника, словно ожидая похвалы или удивления столь редкой цитате, не дождавшись реакции, хмуро продолжил:

— Старец Зосима. Братья Карамазовы.

— Это я понял.

— Значит, молодец! Достоевский он, Валь, не верил ни в битье батогами, ни в каторжные работы. И правильно делал. Агрессия — не педагогика. Казнишь сотню, — объявляется тысяча. Чистят органы от коррупционеров, — в результате получают массу безработных спецов, которые немедленно переходят под крыло преступного мира, творя еще более изощренное зло. Вот тебе и мифическая щека Толстого! Во всей свой кудлатой красе… Все, тормози, приехали.

Валентин с удовольствием подчинился. Утирая с лица пот, пробормотал:

— Все-таки не пойму. Щека, конечно, щекой, но вы-то свою, кажется, подставлять не собираетесь?

— Это уж уволь!

— Тогда при чем тут Достоевский с Толстым?

Константин Николаевич внимательно взглянул на дельтоплан, дергая за троса и проверяя крепеж, обошел белокрылую махину кругом. Он размышлял. Щелкнув последним «крокодилом» и подтянув мачту, рассеянно оглянулся.

— Видишь ли, можно сколь угодно долго спорить о правомерности наказания, но проблемы это не решит. Человек сознательно идет на преступление, — его наказывают. Идет несознательно, — наказывают тоже, разве что чуточку помягче. За хмель набрасываем срок, как за оттягчающее вину обстоятельство, а вот психов почему-то не судим, хотя чем отличается псих от перепившего, убей, не пойму. Да и что такое сумасшедший, люди представляют себе весьма смутно. Или возьми Николая Второго, — в чем его вина? Только в том, что родился царем. Не рожден был царем, но пришлось. Судьба, рок. Суровый папаша и хлипкий братец. Какое же и в чем тут преступление? Тем более — сознательное? Ан, нет! Сперва обозвали Никошей Кровавым, а после судили и казнили. Потому как Ходынка и Русско-Японская, еврейские погромы и зверства в Польше, Кровавое воскресенье и расстрел «Потемкина», потакательство терроризму и наконец черный мессия — Григорий ибн Распутин. Гип-гип ура стечению редкостных обстоятельств! Царь вроде бы страдает, а все продолжает валиться из рук. Потому как не способен. Отстреливать ворон в парке, проводить спиритические сеансы — это да, это с удовольствием, но только не царствовать! Такого нерешительного монарха Россия еще, пожалуй, не знала. Даже убийц боготворимого Распутина царь не тронул. Чего уж говорить о тех, кого и впрямь следовало приголубить кнутом. И вот в тяжелейшее время такой человек назначает себя верховным главнокомандующим! Ужас, который и не мог закончиться ничем иным, кроме трагедии… Нет! Революции, дорогой мой, просто так не происходят. Никакая партия, никакие масоны не способны самостоятельно расшатать государство. Для этого нужны более весомые предпосылки, как то — всеобщее обнищание, падение монаршего престижа, какая-нибудь дурная несвоевременная война. Без этого трон не уронить. И все, что случилось при безвольном Людовике Шестнадцатом, все в точности повторилось потом у нас. Потому и шлепнули первых особ и там, и там со звериной жестокостью. Не в классовой теории было дело, — во всеобщей ненависти к монархам. Пока Мария-Антуанета развлекалась в роскошном Трианоне, без устали меняя наряды, украшения и любовников, народ выл и подыхал от голода. При чем тут классы и прочая теоретическая хреновина? Франция кишела от разбойного люда, налоги стали просто непомерными, — вот тебе и вся бунтарская подоплека! А что видели наши деды? Да то же самое! Три года тянется кровопролитнейшая из войн, Кшесинская получает роскошные подарки, Распутин рассовывает по карманам взятки, а простые сиволапые мужички, разутые и раздетые интендантским ворьем, со штыками наперевес идут на немецкую проволоку, корчатся от боевых газов, элементарно замерзают. Ведь целые состояния наживали на той сволочной войне!… Нет, Валентин! Революции с бухты-барахты никогда не происходили. Все решала слабая и неумная власть. Посади ту же обезьяну за рычаги экскаватора, — она таких дел наворочает! Так и тут. Глупость человеческая неподсудна. Неподсудна, однако ж мы ее судим, и не я придумал все эти нелепые правила. Не я проектировал этот сотканный из парадоксов мир. Здесь, как с родителями. Мы лишены возможности выбирать, а посему… Дом горит, вода под рукой, — вот и будем тушить. Тушить, как умеем.

Валентин глядел на полковника и молчал. Словечко, зудящее на языке, пришлось проглотить. На заурядного демагога Константин Николаевич совсем не походил. Как не походил и на шутника-затейника. Вот и получалось, что в странную игру они с ним играли. Здесь на холме Константин Николаевич был одним, у себя в кабинете — совершенно другим. Левое его полушарие болтало и шутило, правое готово было отдавать приказы о расстреле. То и дело меняя пробирки с ядом, полковник настойчиво капал на психику, клоня к чему-то далекому и пока не очень ясному, чего Валентину, нынешнему волонтеру «Подзодчих» и вчерашнему смертнику, знать еще не полагалось. И Валентин играл в почтительность, в меру бравируя и подначивая, решительно теряясь перед путанными монологами полковника. Вертлявая философия этого человека была ему не по зубам, но он хотел выжить и потому с покорностью пробовал «на зуб» все, что ему предлагали.

Впрочем, не столь прилежно он, вероятно, подыгрывал. С дозами предлагаемого полковник явно перебрал. Усталость мешала цепляться за перекладины лестницы, изображать надлежащий азарт. Он полз, но полз медленно, не ломая ногтей, не срывая с ладоней кожу.

— Кстати! Ты ведь знаешь моего ординарца? Мишу Зорина? — Неспешно облачаясь в жилет-люльку, Константин Николаевич показал большим пальцем. — Поправь-ка там у меня за спиной.

Валентин перебрал пальцами перекрученные ремни, натянул проверяя.

— Зорин? Это тот, что похож на орангутанга?

— Он вовсе не орангутанг, — полковник довольно охлопал себя ладонями. — Вполне эрудированный парень. Ломает подковы, между прочим.

— Ну, если подковы…

Полковник шагнул к дельтоплану. Пристегнувшись, встал лицом к ветру, жадно принюхался.

— Сейчас налетит… — он подмигнул спутнику. — Ну, а с Зориным ты обязательно познакомишься. В самом скором времени. Я потому, собственно, и вспомнил.

— Как скажете, — Валентин пожал плечами.

— Смотри и запоминай! В следующий раз заставлю полететь самого. Без всякой страховки.

Резво разбежавшись, полковник повис на ремнях. Белые крылья понесли его вниз, на равнину. Заложив небольшой вираж дельтоплан неожиданно стал подниматься. Удачливый полковник сходу набрел на восходящий поток. Щурясь, Валентин присел на траву. Внимание его было приковано к белому треугольничку с запятой человечка внизу, и к нападению он оказался абсолютно не готов. Мохнатая лапища подкравшегося сзади противника обхватила шею, вторая с платком, смоченным одуряющей смесью, прижалась к лицу. Дернувшись, Валентин сделал попытку вскочить, но чужие руки уже заваливали его на спину. Кулаком саданув по чему-то мягкому, Валентин расслышал сердитый вскрик. Но, увы, более он ничего не услышал. Сознание мягко скользнуло в пропасть, душа понеслась головокружительную высь, должно быть, вслед за крылатым дельтопланом.

Максимова Леонид не застал, и в душе вновь взметнулась пенная, дурнопахнущая волна. Самостийная желчь…

Настойчиво и безрезультатно он давил и давил на пуговку звонка, отсчитывая про себя томительные секунды. В дверях торчала сложенная вчетверо записка, и Леонид сделал то, чего делать не следовало, — выдернул ее из щели и, развернув, прочел. Послание адресовалось одной из многочисленных дам Сергея. В нем Максимов куцым и лапидарным слогом уведомлял, что куплен новый веник, коим и надлежит воспользоваться «умной» Ларисе, за что ее заранее дважды лобызают в носик и трижды в щечки.

Сунув записку обратно, Леонид сбежал вниз. Идти было абсолютно некуда, и оттого не утихало в груди пузырящееся раздражение. Хваленая система давала сбои — в последнее время все чаще. Именно в такие минуты на ум приходило аристотелевское деление на мужское и женское. Леонид всерьез начинал сомневаться, мужчина ли он в действительности? И дело отнюдь не касалось половых игр — нынешнего бзика всех средств массовой информации. Сомнения Леонида затрагивали сферу духовного, ибо подобно женщине он терзался от чужой нелюбви, от чужого равнодушия. Тяготило даже не столько одиночество, сколько тоска по чужому голосу — голосу, обращенному непосредственно к Леониду. Хотелось странного — внешней заинтересованности и внешнего внимания!

С болезненным удивлением он фиксировал в себе нечто, до сегодняшнего дня умело таящееся. Это походило на некую зловещую программу, запуску которой пришел наконец черед. Жил человек, жил, ни о чем подобном не подозревал, и вдруг раз! — пошли перемены. И ведь не по своей воле, даже не по воле окружающих — вот что важно! Работало и впрямь что-то напоминающее машинную программу. Некто отладил ее и упрятал в гены, и вот по достижении энного срока пошло-поехало. Совсем как в Лемовских «Творцах и Роботах»… Впрочем, он и сам с некоторых пор тайно желал вмешательства в свою судьбу постороннего и сильного начала. Так, верно, ждала на берегу и Асоль надутых ветром алых полотнищ. Чудовищно, но факт! — мало-помалу его внутреннее «я» приблизилось к согласию на добровольное рабство, на некое смирение перед внешним. Своей половины он по-прежнему не видел и только остро ощущал ее отсутствие. Именно эту особенность Леонид и зачислял в чисто женские проявления. Свобода, извечная привилегия мужчин, размывалась тоскливым дождиком, все более теряя свое мнимое очарование. Этого он не понимал умом, но принимал сердцем. Первое вызывало вспышки ярости, второе — заунывную боль под левой лопаткой. Система из множества надуманных дел, диет и скрупулезных расписаний асфальтовым катком прокатывалась по вспухающим там и сям буграм и кавернам, однако эффект получался уже не тот…

Так уж вышло, что, петляя по городу, он забрел в этот грязный квартал. Район притянул его, как магнит железную гайку. Есть такие места, где приключения гарантированы уже одним твоим пребыванием в них — вне зависимости от времени года и дней недели. В одно из таких мест его и занесло.

Скверики возле мигающей огнями видеозабегаловки представляли собой огромную общественную уборную. Здесь же в полусотне шагов красовались совершенно нелепые гаражи, склепанные и сваренные, казалось, из консервных банок. Они напоминали абы как поставленные кособокие туристические палатки и радовали взор обилием ржавых заплат. Стенки ближайших подвергались непрерывной коррозии, зимой и летом поливаемые шеренгами пестрого люда. И непонятно было, чем сильнее пахнет — пивом или мочой. Швали здесь хватало во все времена. Синелицые забулдыги, бомжи, отбившиеся от таборов цыгане. Иной раз мелькали и стильные воровские полушубки. С десяток киосков торговали исключительно алкогольной продукцией, каменное заведение, притулившееся рядом с видеобаром, угощало желающих шашлыками. Мясо глодали тут же, стягивая желтыми зубами с многоразовых шампуров, запивая тем или иным напитком. Безденежные перебивались без шашлыков, глуша самопальную водку натощак. Жизнь в этом уголке не кипела, а смрадно пузырила, и кто-то, отойдя в сторонку, вершил современный бизнес, торгуя сомнительным, обговаривая условия, выясняя отношения, давая наводку. Своеобразная биржа с характерным российским акцентом. Много было молодняка — вроде тех шкетов, что убегали от него во дворах. И это особенно настораживало. Тринадцать-четырнадцать лет — возраст первых недобрых открытий, возраст скользкий и переходной. Таких бы брать за руку и переводить на нужную сторону улицы, но кто переведет, если школы бастуют, а родители по обыкновению плюют в потолок? Вот и находят свои переходы тинэйджеры самостоятельно.

Побродив взад-вперед, Леонид стрельнул сигаретку, взглядом прошелся по двум кожаным курточкам, увлеченно беседующим о своем. Парни сидели на корточках, как блатные, курили явную коноплю и часто поплевывали. Глаза и у того, и у другого были смурные, но злобой от них не тянуло. Так… Бравада напополам с рвущейся наружу блевотиной.

Потоптавшись, Леонид зашел в видеобар. Взяв картонный пакетик с апельсиновым соком, присел за свободный стол. Локти ставить на грязный пластик не рискнул. Уборкой посетителей не очень-то баловали, справедливо рассуждая, что сколько за свиньями не убирай, все равно снова напакостят. Соломинки ему тоже не дали, пришлось отрывать от упаковки уголок и цедить сок из пробоины.