Окассен и Николетта
Шрифт:
– Охотно, господин мой.
Он подал ему руку.
– Поклянитесь мне, – сказал Окассен, – что сколько бы вы ни жили, не пройдет ни одного дня, чтобы вы не оскорбляли моего отца и не посягали на его жизнь и имущество.
– Ради бога, господин мой, – сказал граф, – не издевайтесь надо мною, но назначьте мне выкуп. Я дам вам все, что вы потребуете, будь это золото и серебро, скакуны или простые лошади, разные драгоценные меха, собаки или птицы.
– Как? – сказал Окассен. – Вы не хотите признать, что вы – мой пленник!
– Хочу, господин мой, – сказал граф Бугар.
– Да накажет меня господь, если я не сниму с вас голову, – воскликнул Окассен, – раз вы отказываетесь дать клятву.
– Ради бога, – сказал граф, – я поклянусь во всем, что вам угодно.
Тогда Окассен посадил его на коня, сам сел на другого и проводил графа до места, где тот был в безопасности.
11
Теперь поют
Убедился граф Гарен, Что не хочет Окассен Добровольно разлучиться С Николеттой светлолицей. «Нет, добьюсь я перемен! – Граф сказал. – Из крепких стен К Николетте не пробиться». И в темницу, под землей, Сын упрятан молодой. Стал взывать он со слезами, Вот, послушайте вы сами: «О Николь, лилея сада, Светлолицая отрада, Ваших сладостных лобзаний Может ли мне быть желанней Сок пьянящий винограда! Знал я как-то пилигрима. Лимузен [9] забыв родимый, Страшной мукой одержимый, На постели он стонал Без движения – от боли. Вы же мимо проходили, И подол свой подхватили – И мантильи край соболий, И рубашки белый лен, – И при виде ножки милой Сразу стал он исцелен, Позабыл свой стон унылый. Преисполнен свежих сил, Он, бодрей чем раньше был, Восвояси поспешил... О подруга, о лилея, Кто в движениях плавнее, В играх сладостных – славнее? Кто в беседе веселее, В поцелуях кто нежнее? Кто вас может не любить! Из-за вас я обречен В подземелии тужить Где навеки заточен! Мне до смерти слезы лить Из-за вас, подруга!»9
Старинная французская провинция на юго-западе страны (главный город Лимож). Она долгое время была самостоятельной или входила в обширное герцогство Аквитанское; к королевству окончательно присоединена лишь при Генрихе IV.
12
Теперь говорят и сказывают-рассказывают
Окассена заключили в темницу, как вы уже слышали и поняли, а Николетту заперли в светелке. Это было в мае, когда дни стоят жаркие, длинные и светлые, а ночи – тихие и ясные. Однажды ночью, лежа в своей постели, увидела Николетта, как ярко светит луна в оконце и услышала, как поет соловей в саду, и вспомнила об Окассене, друге своем, которого так любила. Она стала думать о графе Гарене Бокерском, который смертельно ненавидел ее, и решила, что не останется больше здесь: ведь если бы кто-нибудь донес на нее и граф Гарен узнал о ней, то предал бы ее злейшей смерти. Она прислушалась: оставленная с ней старушка спала. Николетта встала, надела платье из прекрасного шелка, взяла с постели покрывала и холщовые простыни, связала их, скрутила из них веревку, такую длинную, какую только могла, прикрепила ее к подоконнику и спустилась по ней в сад. Приподняв одежды одной рукой спереди, а другой сзади, пошла она по саду, прямо по росистой траве.
У нее были светлые кудри, живые, веселые глаза, тонкое лицо, прямой красивый нос, алые губки, подобные вишне или розе в летнюю пору, белые мелкие зубы. Упругие маленькие груди приподымали ее одежду, как два волошских орешка. Стан был строен, и обнять его можно было двумя ладонями. Маргаритки, кланявшиеся ее стопам, когда она проходила мимо, казались темными по сравнению с ее ногами – так была она белоснежна. Она подошла к калитке, открыла ее и пошла по улицам Бокера. Она старалась идти в тени, потому что луна светила слишком ярко. Долго Николетта бродила, пока не подошла к башне, где находился ее друг. Башня эта местами дала трещины, и она, спрятавшись за колонну, закутанная в свой плащ, прижала голову к щели ветхой и древней башни и услышала, как рыдал там Окассен, как страшно скорбел он и тосковал о подруге, которую он так любил. И, наслушавшись, она заговорила:
13
Теперь поют
Николетта у колонны, Чуть луною озаренной, Окассена слышит стон: По подруге плачет он. И тогда она сказала: «Славный друг, достойный витязь, Вам ведь плакать не пристало, Окассен, приободритесь И тоскою не томитесь, Чем упорствовать в печали, Лучше старшим покоритесь. Невзлюбили ведь меня И отец ваш, и родня. С вами быть я не могу: В край заморский убегу...» И она от светлых кос Отрезает прядь волос. И в восторге эту прядь Стал несчастный целовать, И темница нипочем! А потом он стал рыдать, Снова слезы бьют ключом – Все из-за подруги.14
Теперь говорят и сказывают-рассказывают
Когда Окассен услыхал слова Николетты о том, что она хочет уехать в другую страну, он страшно опечалился.
– Прекрасная, нежная подруга, – сказал он, – нет, вы не уедете, иначе я умру. Первый, кто вас увидит и кто только сможет, сейчас же схватит вас и положит на свою постель и сделает вас своей наложницей. А после того, как вы разделите ложе не со мной, а с другим человеком, не думайте, что я буду ждать, пока попадется мне нож – нанести себе удар в сердце и умереть. Нет же, я вовсе не стану дожидаться этого, но при первом удобном случае, лишь я увижу каменную стену или серый камень, я так сильно ударюсь головой, что глаза мои выскочат и вытекут мозги. Лучше мне умереть такой страшной смертью, чем услышать, что вы разделили чужое ложе.
– Ах, – сказала она, – я не могу поверить, что вы меня так любите, как вы говорите, но я вас люблю еще больше!
– О прекрасная, нежная подруга! – воскликнул Окассен, – не может быть, чтобы вы любили меня даже так же, как я вас. Женщина не может так любить мужчину, как мужчина женщину. Ведь любовь женщины в ее очах, и в кончиках грудей, и в ступнях ног, а любовь мужчины покоится в сердце, и уйти оттуда она не может.
Пока Окассен и Николетта беседовали между собой, городская стража с обнаженными мечами под плащом прошла вдоль по улице. А дело было в том, что граф Гарен приказал воинам убить Николетту, если они смогут схватить ее. И страж, находившийся на башне, видел их и слыхал, как они говорили о Николетте и собирались убить ее.
– Боже! – воскликнул он, – как жаль будет прекрасную девицу, если они убьют ее. Было бы очень добрым делом, если бы я незаметно для воинов посоветовал ей остерегаться их. Ведь если они ее убьют, умрет господин мой Окассен, а это будет очень горько.
15
Теперь поют
Благороден сторож был, И умен, и добр, и смел. Песню тихо он пропел, В ней Николь предупредил: «О красотка, ты смела, Ты прекрасна и мила Ты прекрасна и мила. Золотятся волоса, Светел лик, блестят глаза! Сразу я узнал тебя! Окассен готов, любя, С горя умертвить себя. Слышишь, я тебе пою – Береги ты жизнь свою: Старый граф хитер и крут, – Слуги рыщут там и тут, Под плащом мечи несут – Прячься поскорее!»16
Теперь говорят и сказывают-рассказывают
– Ах, – сказала Николетта, – да упокоятся в блаженном мире души отца твоего и матери твоей за то, что ты так красиво и благородно подал мне весть. Я буду остерегаться, если это угодно богу, и да хранит он меня.
Она завернулась в свой плащ и притаилась в тени колонны, пока дозор не прошел мимо, и простилась с Окассеном, и пошла дальше, пока не достигла крепостной стены.
Стена была полуразрушена и заделана плетнем; Николетта перелезла через нее и очутилась между стеной и рвом. Поглядела вниз и увидела, как глубок ров, и ужаснулась.
– Ах, боже! – воскликнула она, – Иисусе сладчайший! Если я свалюсь вниз, я погибну, если же останусь здесь, утром меня схватят и сожгут на костре. Но лучше умереть здесь, чем быть завтра выставленной на общее позорище!
Она перекрестилась и стала скользить вниз по склону, а когда оказалась внизу, ее прекрасные руки и ноги, не знавшие доселе ран, были исцарапаны и исколоты, и кровь лилась по меньшей море в двенадцати местах. Но она так сильно испугалась, что не испытывала ни боли, ни огорчения.
Если ей трудно было спуститься на дно, то еще труднее было выбраться оттуда. Она решила все же не оставаться там, нашла наостренный кол, который бросили защитники замка, и стала карабкаться с большим трудом, пока не вышла наружу.
На расстоянии двух выстрелов из арбалета находился лес, который тянулся почти на тридцать миль в длину и ширину. В нем водились дикие звери и всякие змеиные отродья.
Она боялась войти в лес, чтобы ее не растерзали звери, но помнила и о том, что если ее найдут, то отведут в город и тогда ей не миновать костра.