Чтение онлайн

– Так ты ступай, в церкви его и найдешь. Наши к вечерне сегодня не ходили, умаялись, но он и в пустом храме служить будет - он такой, спаси его Господи!

Баба перекрестилась, Алена - тоже.

К церкви шла она с некоторым трепетом - как примет ее Гриша?

Вечерня недавно закончилась, две замешкавшие старухи, помогая друг другу, сходили с крыльца.

Алена взошла на церковное крыльцо, трижды с поясными поклонами перекрестилась на осеняющий вход образ Спаса и вошла в темную церковку. Было там пусто, в синеватом кадильном дыму мерцали немногие свечи перед образами. Лишь по левую руку, там, где ставят свечи в поминанье, увидела она двоих, одетых в черное, так что не сразу и бросились они в глаза. Неслышно ступая, Алена приблизилась.

Один был Гриша, он стоял к Алене спиной, в старом круглом клобучке, в древней ряске, не пожелал, знать, обносов с боярынина плеча. Другой, чье лицо она увидела, шагнув вбок, был высокий и плотный кудлатый мужик, из тех, кому на торгу кричат, балуясь, молодые сидельцы: "Дядя, рожу-то вынь из бороды!"

– Тебе говорю, что властию, данной мне от Бога, прощаю и разрешаю, - устало сказал Гриша.
– Сколько можно-то?

– Нет мне ни прощенья, ни разрешенья, - глядя в пол, угрюмо возразил мужик.
– И как только дома сяду за стол, так и заплачу зачем я убил его?

– Послушай, свет Савелий, я ведь сколько раз тебя спрашивал - ты хотел убить его? Было желание?

– Нет, батюшка, истинно не хотел!
– невольный убийца осенил себя крестом.

– Значит, это вышло невольно? Нечаянно?
– терпеливо домогался нужного ответа Гриша - и, видно, не в первый раз.

– Если бы невольно! А топор-то кто положил, чтобы под рукой был? Я, я! И замахнулся кто? Да я же! Как же нечаянно? Нет мне прощения!

Гриша, почуяв, как видно, что в церкви появился еще кто-то, обернулся.

– Аленушка!
– радостно воскликнул он.
– Что же ты так-то, молчком? Ступай, свет Савелий, этак мы с тобой не договоримся. Нехорошо при людях... Потом приходи.

Кроткое, бледное лицо, окаймленное полупрозрачной юношеской бородкой, улыбалось - как если бы и впрямь долгожданная сестра пришла.

– Мне скрывать-то нечего, - проворчал Савелий.
– И так все знают, что я убил, а не кто другой.

Алена тут насторожилась.

Видно, Степанидины уроки пошли ей-таки впрок - учуяла неладное.

– Кого это ты убил, мой батька?
– спросила она, внутренне как бы ощетинившись.

– Зятя, - отвечал убийца.
– Прокопия. Вора с топором караулил, вор к нам на огород повадился, зять за хлевом поджидал, впотьмах обознался. Дочку повдовил.

– Все службы на коленях простаивает, горемычный, - жалостно вздыхая, добавил Гриша.
– Всем миром разобрались, сам боярский приказчик оправдал. И печалюсь о нем, и не вразумить мне его никак.

– Чего уж меня вразумлять. Грешник я!
– Савелий громко вдохнул и добавил с неким тайным смыслом: - Великий грешник! И нет мне прощения...

– Епитимью на него наложил - вдвое против приказанного исполнил! добавил Гриша.
– Ты чего это, Аленушка?

– Убил, говоришь?
– отстранив рукой Гришу, Алена встала перед Савелием, маленькая, но грозная.
– Небось, головушку-то ему, бедному, как кочан капустный, развалил?

– Развалил, каюсь, - отвечал Савелий с каким-то мрачным весельем.
– Кровь выпустил... За то желаю пострадать, а этот вот не дает. Он думает - на хлеб-воду меня посадил, так я и свой великий грех искупил? Прежний-то батюшка строже был! Он-то меня бы посохом покарал!

Он покачал крупной головой.

– Стало быть, пострадать, батька мой, желаешь?
– уточнила Алена. Перед всем миром пострадать?

Ярость, ярость поднялась изнутри откуда-то к самому горлу, норовя огнем выплеснуться! Сила Кореленкина проснулась, Аленой овладела, и возникло в ней вдруг знание таких вещей, о каких Рязанка, кажись, и словечка ей не молвила, уверенная, что Алене этого не понять...

– Уйди, Аленушка, не бабье это дело - о карах за грехи в церкви рассуждать, - спохватившись, попытался унять ее Гриша.
– Оно же и в апостольских посланиях сказано, в писаниях от Павла, к коринфянам, кажись... жены в церкви да молчат...

– Ласков ты больно, Гришенька, батюшка, - не в упрек, а как бы преклоняясь перед Гришиной добротой, отвечала Алена.
– Ты сам бы его грех замаливать принялся, пост на себя за него наложил, - да хорошо, Господь тебе времени довольно для сего не дал! А ты послушай, что я тебе скажу. Вот тут, в храме, Бог незримо перед нами предстоит...

Отродясь столь красно Алена не говаривала, и осенило ее - откуда вдруг слова-то взялись, но сразу же возникла мыслишка прелестная - как она сейчас с Савелием сразится, да одолеет, да Рязанке о том поведает...

И, распалившись, отдалась она вся этой чужой, но прекрасной ярости!

– Шла бы ты, Алена, - как можно строже велел Гриша.

– Нет, пусть говорит баба!
– обрадовался вдруг Савелий.
– Пусть говорит! Бабьему дурьему суду покориться желаю!..

– А и покоришься!
– воскликнула Алена.
– Ты думаешь, перед батюшкой да передо мной гордишься сейчас убийством своим? Ты перед Господом гордишься! Раз Он тебя прощает - то какого ж тебе еще рожна надобно?

– Искушаете вы меня!
– вскрикнул тут Гриша, воистину страдая. Ступайте из церкви вон! Оба!

– Гордишься ты грехом своим!
– повысила голос и Алена.
– Я - вижу! Кабы не гордился - не стал бы кричать: "Нет мне прощения! Нет мне прощения!" А раз сам говоришь, что нет тебе прощения - то чего же ты к батюшке ходишь? Зачем? Вот дают тебе прощение от Бога - а ты не хочешь от него прощения взять! Что ж, тебе его от сатаны нужно?

Гриша, крестясь, шарахнулся, но Алена стояла перед Савелием твердо, хоть и глядя на него снизу вверх.

Тот вдруг усмехнулся нехорошо.

– А хоть бы и от сатаны!
– сказав это, Савелий посмотрел на Алену выжидаючи, но, не дождавшись ужаса, глумливо рассмеялся.
– Да только как же я сам себя прощу?

Алена как будто ждала этих страшных слов - медленно, словно перед тяжким трудом, перекрестилась.

– Изыди, изыди!
– крикнул Гриша.

– Отойди в сторонку, встань на колени и молись, - негромко приказала ему Алена.
– А ты, коли меня не боишься, стой, где стоишь!

– Чего же мне тебя, бабы, бояться? Я вот стою...

– Вот и ладно, - Алена помолчала и, глядя мимо убийцы на первый попавшийся на глаза образ, это оказался Пантелеймон-целитель, произнесла негромко: - Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое...