Чтение онлайн

– Как месяц млад нарождается и пойдет по небу Господнему своим путем и своей дороженькой, сам себе хозяин, - глядя вверх, негромко сказала Алена, - так бы и у рабы Алены народилась сила и власть И знала бы она дороги всех своих недругов, и держала бы их в своей правой руке, в своем правом кулаке...

Тут она разжала кулачок.

Иголка лежала поперек ладони, легонькая, ладная, с ушком крохотным. Левая рука Алены была занята свечкой, поэтому она взяла иголку губами и перехватила пальцами. Затем наклонила свечку и дала капле воска упасть на игольное ушко.

– Не град, не столица, а черная гробница, в ней лежит сатаница, мертвая девица, - стала она тихо и грозно наговаривать на восковую каплю.
– Рука у нее не поднимается, кровь у нее не разбегается, сердце любовью не загорается, ни по ком не скорбит, не сокрушается. Такова бы по моему слову была раба Анисья, и такова бы она казалась рабу Владимиру, и иной бы ей не быть. Как этот воск липнет к железу, так бы мои слова липли к этому воску.

Главное было говорить не громче дыханья, не то услышит кто - и заговор будет поломан.

Задумалась Алена на мгновенье, подбирая сильненький замок.

– Нет моим словам ни недоговора, ни переговора, будь ты, мой приговор, крепче камня и железа. Аминь.

Теперь уж оставалось лишь выследить Анисью у заутрени, подойти поближе да и всадить иголочку точнехонько в боковой шов верхней сорочки, чтобы скользнула она туда и исчезла вместе с ушком своим, что залито наговоренным воском. А воск-то потемнел!

Совершила Алена это дело - а тут и Рязанкин пост окончился. Прибегает Алена с заутрени очень собой довольная - и подкралась незаметненько, и всадила точнехонько!
– а Степанида уже горшками гремит. Оголодала - но сразу наедаться нельзя. Кваску, капустки, потом - хлеба ломоть, и лишь к вечеру - каша.

– Ну, что, Степанидушка?
– кинулась к ней Алена.
– Видела?

– Слава те, Господи, видела явственно, - отвечала довольная Рязанка.
– Садись, поедим, потом расскажу.

Еле Алена дотерпела, куском хлеба давилась - поскорее бы!

– Ну вот, видела я тебя, свет, на берегу немалой реки, и та река тебе покорна была. Плыть ты собиралась к острову Руяну. Город-то в устье стоит, корабли туда заходят, а потом уж из устья выходят в море.

– И что же - неужто я к острову по морю поплыву?
– Алена и обрадовалась, и ужаснулась. Сказывали в Верху, что государь Петр Алексеич, будучи в Архангельске, ходил на кораблях, больших и малых, и поднялась буря, и чуть было он не утоп. Господи, да когда ж это было?.. Дунюшка Павлушеньку похоронила - вот когда...

– Вот как плывешь - не видела, врать не стану, - сообщила Рязанка.
– А в том большом городе побываешь непременно и жить в нем будешь, и немалое время проживешь. Будут тебе предлагать ехать оттуда сушей - не соглашайся. Твоя дорожка по воде ляжет... И еще видела - некий муж, лицо бритое, усы черные, глаза соколиные, брови соболиные... Хорош, Аленушка, до чего хорош! Судьба тебе с ним встретиться!

– Так ведь немец, небось...
– притворно расстроилась Аленка.
– Да и нашла я себе суженого.

– Не твой то суженый, - Рязанка вдруг помрачнела.

– Ан мой!

Ведунья спорить не стала, только вздохнула.

– Видела я иного мужа, почтенных лет, дородного, тоже бритого, в черном бархате. У того мужа бровь надвое рассечена, как бы три брови на лице получилось. Вот он и будет твой главный помощник, ему доверяйся. И, сколько бы ждать ни велел, жди! И, куда бы ни позвал, иди за ним! Только через него бел-горюч камень Алатырь к тебе придет.

– Троебровый, говоришь...
– Алена задумалась.
– Ну что же, деньги на дорогу у меня есть, тебе на прожитье оставлю, не пропадем. Куда идти-то, через какие ворота?

– Все я разведала, - сказала Степанида.
– Как стемнеет, к верным людям тебя поведу. Они молятся на старый лад, крестятся двоеперстным сложеньем. А тем, которым здесь жить стало невмоготу, бежать помогают. Для того и остались, чтобы помогать. Как они о вере заговорят - ты нишкни, только головой кивай.

Рязанка прищурила одинокое око и добавила язвительно:

– У тебя это ладно получается.

Алена покосилась на нее и надулась. Ох, не раз была ловлена она на том, что слушает Степанидины поученья, напустив на личико понимание, а как спросить ее, о чем шла речь, - так молчит, поскольку изначала двух-трех слов не поняла, а далее перебивать наставницу неловко было.

И не за то ругала ее Степанида, что притворствует, а за то, что нет в ней подлинного любопытства к ведовским делам.

– Опозоришься ты однажды да и меня опозоришь!..
– повторяла она.

Но на сей раз ведунья не стала ворошить старое.

– Все, что они скажут, выслушай, согласись, покорись. Да и я тебе что надо намекну. Потом ночевать там останешься, с их бабами да девками подружишься. Поживешь, привыкнешь. Тебе с ними из Москвы уходить, идти лесами, неторопливо, потаенно. Они тебя до своих сел доведут - есть места, где они не скитами, а целыми селами живут, и дотуда нашему государю не дотянуться, потому как земли то свейские, те самые. А там уж ты от них навостришь лыжи. Сама пробираться будешь...

– А там тоже по-русски говорят?
– вспомнив лопотанье девок в Немецкой слободе, спросила Алена.

Степанида задумалась.

– Кабы не по-чухонски...
– пробормотала она.
– Или по-свейски? Но коли нужно будет - уразумеешь! Господь уменья пошлет. Да и я над тобой пошепчу. Ничего - справишься! Будет у тебя с собой камня-Алатыря малый осколочек. Тот, что у Кореленки в укладке отыскался. Хоть и порченый, однако в пути поможет. Я порчу-то с него три рассветные зари снимала... Говорила с ним - вроде слышал он меня. Мы его в лоскуток увяжем и на шею тебе повесим, заместо ладонки. Как Алатырь близко будет - ты поймешь. И чует мое сердце, что за деньги тот камень ты не выручишь, иным путем добывать придется...

– Красть?
– изумилась Алена.

– А и украдешь - так потом грех замолишь... Во сне-то вещем у тебя все сбылось. И не жалей времени! Хоть год, хоть два пространствуй - а камень добудь. Без него проклятья не отделаем. Ох, сильное же попалось... Как это на тебе все сошлось - и проклятье, и наследство Кореленкино? Одно на одно - как коса на камень, гляди - искры бы не полетели...

Степанида вздохнула.

– Уходить бы тебе отселе поскорее, - прямо сказала она.
– Думаешь, не знаю я, какие ты чары над иголкой сотворила? Алена! Коли Кореленка при себе ту иголку держать не захотела, а Даниле Быку на сохраненье отдала, то, видно, знала она, что делала? Как ты полагаешь? Стало быть, уйдешь ты от праведников там, где про реку прослышишь, Двиной зовется.

– Так это я, выходит, к Архангельску с ними пойду?
– Алена даже растерялась, Архангельск был до того далеко - казалось, царствие небесное, и то ближе.
– Какие ж там свейские земли? Нашего ж государя!

– Да нет, в другую сторону. Две реки с таким именем текут, и одна в Белое море впадает, а другая - в то, что ранее Алатырским прозывалось - разумеешь? И по той реке плоты и струги идут. А в устье город стоит, я тебе о нем уж толковала. И в том городе ты про камень-Алатырь прознаешь.