Чтение онлайн

Губисполком делегировал на митинг своего зампреда и заведующего отделом управления Доненко и члена исполкома Савельева. Сухов и Чернявский призывали не подчиняться призывам исполкомовцев разойтись и продолжать митинг. Тогда Совет обороны направил кавалерийскую часть, но еще до ее прибытия приехали Краевский и Мизикевич и потребовали разойтись, заявив, что через четверть часа прибудет воинское подкрепление. В ответ на это митингующие совершили попытки взять в заложники Доненко и расправиться с Савельевым. Подошедшие кавалеристы выстрелами в воздух рассеяли толпу [239] .

В результате исполком постановил назначить чрезвычайное следствие, а виновных предать суду революционного трибунала. Организаторы и активные участники митинга были арестованы чекистами. Естественно для того времени, арестованные социалисты (особенно их лидеры) содержались в несравненно лучших по сравнению с другими узниками условиях, что дало повод для злословия в дневниках Веры Муромцевой-Буниной о слышанном ими от жены известного в Одессе народовольца Н. Л. Геккера о тюремном столе этих лиц, который «ломится от явств» [240] . Обратимся к другому мемуарному источнику: воспоминаниям К. Алинина. Он рассказывает о привилегированной камере, где сидели арестованные за разные проступки чекисты и социалисты, в том числе правый эсер, бывший рабочий и политкаторжанин Р-аль. Обращаясь к заключенным сотрудникам ЧК, Р-аль с издевкой заявил, что социализм по-большевистски символизирует не он, проведший много лет за него на каторге, а чекист-палач Абаш [241] .

Старый революционер как в воду глядел. В мае 1937 года при разборе персонального дела первого секретаря Новоград-Волынского окружкома партии Александра Абаша (с чекистской службы он ушел еще в 1928 году, после того как, будучи начальником Уманского окротдела ГПУ, он допустил массовые необоснованные аресты, а также пьянствовал и разлагал сотрудников) выяснилось, что выдававший себя за члена партии с 1913 года, на самом деле он вступил в нее только в середине 1918 года, приписав себе революционную работу старших братьев. Дело закончилось снятием его с должности [242] . Вскоре он был исключен из партии, а затем уже по более серьезным и не во всем обоснованным политическим и служебным обвинениям арестован и приговорен к расстрелу.

Однако вернемся в Одессу лета 1919 года. Уже 30 июля было опубликовано постановление Совета обороны, согласно которому матросы полка Стародуба освобождались из тюрьмы и отправлялись на фронт. Как говорилось в постановлении, Совет обороны ходатайствовал об этом перед наркомвоеном Украины, а тот вернул решение вопроса на усмотрение ходатая [243] . Арестованные социалисты тоже были освобождены, но примерно на неделю позднее.

Одновременно 30 июля президиум ЧК за подписью Калениченко и Вениамина заявил одесскому пролетариату, что за все время ее функционирования не было ни одного расстрела рабочих, за исключением «явных бандитов и погромщиков», а исполкомовские руководители Клименко и Ракитин призвали рабочих «не поддаваться на провокации Суховых и Кулябко-Корецких, еще недавно обивавших пороги Гришина-Алмазова» и не обольщаться надеждой, что «рассвирепевшие банды офицеров и чеченцев (! – O. K.) будут разбирать, кто прав, кто виноват» [244] .

Несколькими днями раньше заведующий губфинотделом Бенцион Духовный был откомандирован в Киев, чтобы изыскать деньги на погашение задолженности рабочим. Деньги будут изысканы, но до одесских пролетариев они так и не дойдут, поскольку поезд Бессарабского правительства, в котором перевозились эти деньги, в районе станции Помошной был захвачен махновцами, уже начавшими к тому времени борьбу с большевиками.

Зная о сращивании некоторой части местного рабочего класса с полууголовной, иногда и уголовной средой, послужившем поводом для приведенного в книге Игоря Шкляева резкого высказывания Елены Соколовской об одесском пролетариате как «бандитах-спекулянтах, гнили» [245] , большевистская власть могла ожидать новых, еще более массовых, акций протеста. Поэтому и решено было остановить новых дезертиров на подступах к Одессе.

Повлекла ли смерть главаря преступного мира к усилению репрессий в отношении его «подчиненных», оставшихся в Одессе? Не все же люди Япончика стали красноармейцами 54-го полка. Многие продолжали в городе свое «ремесло».

В. Р. Файтельберг-Бланк пишет:

По нашему мнению, налицо здесь явное преувеличение. Во-первых, Красный террор был в Одессе объявлен только в июле. Во-вторых, с начала мая по конец июля, как мы уже писали, расстрелянных чекистами бандитов были считаные единицы, и вряд ли можно предположить, что к 20-м числам августа их число достигло 58. Верно, скорее всего, лишь то, что в августе было казнено большее, чем раньше, число налетчиков.

В этой связи хотелось бы упомянуть один курьезный случай, описанный К. Алининым, произошедший, судя по всему, как раз в августе:

Мы не знаем, имел ли место на самом деле случай, описанный автором воспоминаний. Но если это действительно было, то казненный уж наверняка не был порядочнее обреченного на казнь и таким образом спасенного, ведь если последний был вскоре освобожден, то даже перед большевистской властью больших прегрешений не было; можно сказать, что «убиты были сразу два зайца»: спасен невиновный, и криминальный мир понес потерю, хотя и всего лишь на одного человека. Не исключено, что именно эта история дала повод для Валентина Катаева в написанной полвека спустя повести «Трава забвения» рассказать о побеге от расстрела одесскими чекистами белого офицера, вместо которого «во избежание неприятностей Ангел Смерти (чекистский палач. – O. K.) вывел в расход для ровного счета какого-то налетчика» [248] .

Любопытную заметку 25 июля (7 августа), то есть 3 дня спустя после гибели Япончика, сделал в своем дневнике Иван Бунин, вероятно, основываясь на прочитанной в какой-либо из газет информации: «Грабеж продолжается – гомерический. Ломбард – один ломбард – ограблен в Одессе на 38 милл. ценностями, т. е. по теперешнему чуть не на 1/2 миллиарда!» [249] . По нашему мнению, нельзя полностью исключить, что это крупное ограбление было своеобразным ответом одесских воров властям на расстрел своего главаря.

Заканчивая тему, связанную с «королем» Молдаванки, хотелось бы привести цитату из статьи бывшего одесского судьи Александра Вольского «Мишка Япончик», напечатанной в «органе демократической общественности» в Польше, русскоязычной газете «Варшавское слово» 6 января 1920 года, – возможно, это вообще была первая публикация о Япончике в неодесском издании. «Современная Одесса могла претендовать на звание уголовного Интернационала», – писал Вольский, по мнению которого перед местными «босяками» «бледнеют парижские апаши». «Война, – говорилось далее в статье, – казалось, нанесла „босякам“ непоправимый удар. Однако после Февральской революции большинство одесских гаменов оказалось на засиженных местах. Именно тогда и заговорили о Мишке Япончике».