Чтение онлайн

Усилило роль таких лиц, как Япончик, кризисное социально-экономическое положение в городе, сложившееся после 1917 года.

О крайне плачевном положении с продовольствием в Одессе, сложившемся к лету, Бунин в «Окаянных днях» с понятным возмущением писал неоднократно, в частности, 20 июня (3 июля):

Вышеописанное является ярким свидетельством разрушения, говоря раннесоветским языком, смычки пролетариата и крестьянства, вызванного, с одной стороны, резким недовольством крестьянством продразверсткой и частыми реквизициями, а с другой – особенно обостряющимся в кризисные годы противостоянием города и деревни. Одним из самых ярких проявлений всего этого явилось выступление немцев-колонистов.

27 июля 1919 года в немецких колониях вспыхнуло крупнейшее антибольшевистское восстание. Главной причиной восстания явилось крайнее недовольство продразверсткой, особенно сильно затронувшей немецкое население, поскольку зажиточных элементов среди них было гораздо больше, чем среди украинских крестьян. Действия повстанцев облегчались тем, что германские оккупанты оставили своим соплеменникам большое количество оружия.

Интересно, что сигналы об активизации колонистов и их связи с белыми офицерами задолго до начала восстания поступали в тогда еще существовавший Особый отдел 3-й Украинской армии, однако они остались без внимания [251] . Особистам, возглавляемым Федором Фоминым, легче было арестовывать профессоров, проводить в городе обыски и реквизиции, чем упреждать удар со стороны серьезного противника.

«Исход немецкого восстания, – писала 21 июля (3 августа) Вера Муромцева-Бунина, – пока еще неизвестен. Передают, что немцы борются мужественно. Все Сергиевское училище (где теперь учились красные курсанты. – O. K.) на фронте, юнкера в подавляющем большинстве евреи. Среди колонистов много офицеров, скрывающихся от большевиков. Рассказывают, что восстание произошло из-за того, что большевики явились реквизировать лошадей, а колонисты воспротивились. Произошла драка, в результате несколько убитых коммунистов. Тогда был послан в колонии карательный отряд, который и был встречен вооруженной силой, – много оружия было зарыто в земле. Мы находимся в напряженном состоянии. Волнуемся. Заходим к Кондакову (академик-искусствовед Никодим Павлович Кондаков. – O. K.). Над ним живут немцы. Кого-то арестовали, как заложника» [252] .

В материалах деникинской Особой комиссии приводится интересный случай, связанный с восстанием колонистов и как раз с заложниками, правда не только из немцев.

3 августа 76 заложников были отправлены в Киев в распоряжение Всеукраинской ЧК. Комендантом спецпоезда был назначен один из «расстрельщиков» Янчак, одетый в матросскую форму, на черной ленте шапки которой красовались золотые буквы «Красный террор». Арестантов «сопровождали кроме него 25 красноармейцев и его помощник – молодой еврей». На одной из станций оказался разобранным путь. Едва поезд остановился, его начали обстреливать засевшие в засаде немецкие повстанцы. Янчак приказал дать задний ход и отвести состав на станцию Одесса-Сортировочная. В результате вместо Киева заложники оказались в одесской тюрьме, а затем многие из них были освобождены [253] . В Киеве же, по всей вероятности, их ожидала более печальная судьба. За пять дней до оставления города красными, 23 августа 1919 года, на заседании коллегии Всеукраинской ЧК Лацис и Петерс предоставили своим соплеменникам Ивану Апетеру и Петру Грюнвальду, возглавлявшим соответственно особые отделы ВУЧК и 12-й армии, полномочия по расправе. В результате этого по распоряжению двоих последних огромное число заложников было расстреляно (Грюнвальд позднее был отдан под трибунал за то, что включил в число казненных лично неугодных ему людей, и осужден, но благодаря ходатайству Лациса и Апетера о взятии на поруки от наказания освобожден и отправлен на фронт; в крайне искаженном виде его дело было описано в «Записках старого чекиста» Федора Фомина). Таким образом, восставшие немцы-колонисты решили судьбу одесских заложников.

Только неделю спустя посланная из Одессы военная экспедиция под командованием заместителя Краевского Недашковского отбила Вознесенск обратно. Войска Недашковского выступили из Одессы 12 августа и 16-го заняли Вознесенск, который десятью днями раньше был захвачен восставшими колонистами и где последние расстреляли вместе с женой партийца с самого начала века предревкома Ефима Синякова и еще ряд ответработников. Экспедиция Недашковского оставила в Вознесенске караульные части, а сама отправилась на Помошную, занятую к тому времени войсками тоже выступившего против большевистской власти Махно. С другой стороны – со станции Бобринской – на Помошную двигалась еще одна красная экспедиция – под началом члена РВС 12-й армии Владимира Затонского, которая опередила первую и 18 августа выбила махновцев, а затем повернула обратно в сторону Одессы, а недашковцы, наоборот, отправились на Бобринскую, занятую деникинцами, чтобы попытаться отбить ее [254] .

«Немцев восстание, – с горечью писал Бунин, – действительно заглохло. Нынче газеты победоносно сообщают, что многие „селения восставших кулаков снесены красными до основания“. И точно – по городу ходят слухи о чудовищных разгромах, учиняемых красноармейцами в немецких колониях». А девятью днями раньше он не без сарказма отмечал, что «нынче похороны доблестных „борцов“ с немцами» [255] .

При подавлении восстания погибло несколько ответственных работников, в частности, один из «крестных отцов» полка Япончика Григорий Красный и командовавший сводным отрядом комендатуры Павел Мизикевич.

В рассказе Исаака Бабеля «Конец богадельни», опубликованном в 1932 году, говорится о похоронах на Еврейском кладбище в Одессе убитого в бою немцами-колонистами коменданта гарнизона старого большевика Герша Лугового. Под Гершем Луговым, убитым немцами-колонистами, писатель показал в первую очередь губродкомиссара еврея Григория Красного (Ротштадта) (нередко еврейское имя Герш «русифицировалось» в Григория, а фамилия «Луговой» вместо «Красный» – аллюзия на выражение «красные луга»), но с некоторыми данными другого ответственного работника, погибшего во время восстания, – украинца Павла Мизикевича (отсюда комендантская должность и дореволюционный большевистский вместо анархистского стаж).

21 июня 1921 года следователь Контр. комиссии одесского губкома Подгорецкий опросил гражданку Красную-Блюм по делу Ракитина-Броуна. Блюме Григорьевне Красной-Блюм был 31 год, она являлась уроженкой Каменец-Подольска, работницей конфетной фабрики, на руках имела двоих детей, была полностью безграмотной (по крайней мере, русском языке), даже расписывался за нее доверитель, ранее была членом РКП, проживала на Пушкинской, 32.

«Что касается смерти моего мужа т. Красного, – сообщила она, – то я, конечно, не могу сказать ничего определенного. Только, по утверждению многих товарищей организации, считаю, что убит т. Красный не неприятелем, а кем-то из своих. Причем муж мой, имея личных врагов, перед смертью твердил: „Блюма, знай, что меня скоро убьют“. Больше он мне ничего не говорил, но из всех его последних дней жизни чувствовалось, что он чем-то угнетен и что больше говорить он мне не хотел, так как знал, что я не отпустила бы его, если бы была в курсе его дел» [256] .

На первый взгляд подозрения Красной развеивают воспоминания человека, который, если верить ему, прибыл вскоре после гибели ее мужа на место происшествия. Это знакомый нам Филипп Анулов. В своих воспоминаниях о Южной группе войск, опубликованных в конце 1920-х годов (в той же книге публиковались воспоминания также Адольфа Верхотурского), он писал:

Однако немного странно выглядит утверждение Анулова, что Красный погиб по незнанию и по неосторожности. Ведь это был его уже не первый бой, он участвовал в сражениях на Дону. Отсюда напрашивается подозрение, что если действительно все было, как описал Анулов, то в боестолкновении с колонистами Красный пошел навстречу неминуемой смерти, предпочитая получить от врагов, нежели от «своих».

Интересно, что почти в одно время с Красным во время боя с белогвардейцами у станции Верховцево под Екатеринославом 26 июля был смертельно ранен, а на следующий день умер доставленный в город Пятихатки соратник Красного по анархистской деятельности Анатолий Железняков. Надежда Улановская в своих мемуарах со слов мужа высказывала подозрения, что убит на самом деле выстрелом в спину, произведенным заместителем Железнякова – большевиком, который затем занял его должность [258] . Не исключает гибели матроса Железняка от большевиков (правда, опираясь в первую очередь опять-таки на мемуары Улановской) и современный историк Я. В. Леонтьев [259] . Принимая во внимание тенденциозность воспоминаний Улановских, можно вместе с тем предположить, что Железняк, так же как и Красный, мог обречь себя на «героическую» смерть от белых, опасаясь пули от «своих». Если наши версии о гибели Красного и Железнякова верны, то можно предположить, что не просто к их уходу на фронт, но и к фактически самоубийству их могли привести действия кого-либо из одесских руководителей (не исключая того же Ракитина), направленные на то, чтобы избавиться от тесно сплоченных друг с другом своих конкурентов, имеющих более тесную связь с влиятельными в городе криминальными кругами.

Все более и более критично для большевиков ситуация развивалась и в Одессе.

Вера Муромцева-Бунина в дневнике от 19 июня (2 июля) написала об ожиданиях антибольшевистски настроенной интеллигенции: