Чтение онлайн

Арестованная Елена Федоровна Гребенникова была русской и, более того, потомственной дворянкой, дочерью полковника царской армии, а двое ее братьев были белыми офицерами. Еще во время интервенции она, по всей видимости через родственников, устроилась переводчицей с французского языка в возглавляемый Константином Глобачевым информационный отдел градоначальства, о чем мы уже писали. С мая по август Гребенникова работала следователем Одесской ЧК. А затем устроилась по заданию большевистского подполья на работу в офицерское общежитие «Золотая рыбка» на улице Преображенская, 48. Там она получила информацию о перевербовке белой контрразведке бывшего секретаря Губчека, которую передала все той же Соколовской [283] .

Поэтому делом Гребенниковой контрразведка «убивала сразу двух зайцев»: убирала опасного для Вениамина свидетеля и придавала как бы реальную основу для пропагандистских историй о «чекистке-садистке». На заседании военно-полевого суда она отвергла обвинения в собственноручных расстрелах, признав лишь то, что, будучи следователем, «расстрельные» дела докладывала чекистскому руководству (среди которого, кстати, был и служивший теперь у белых Вениамин), которое выносило соответствующий приговор. Суд приговорил Гребенникову к смертной казни, и 4 декабря 1919 года она была повешена [284] . Любопытно, что Глобачев спустя месяц после казни Гребенниковой сменит погибшего Кирпичникова на посту начальника контрразведки, но он, возможно, так и не узнает, что его бывшая переводчица была большевистским агентом. Случай с Вениамином и Гребенниковой показывает довольно нетипичную даже для Гражданской войны ситуацию в Одессе, когда бывший руководящий чекист и к тому же еврей становится работником спецслужбы Белого движения, зараженного антисемитскими настроениями, а затем прилагает руку к казни своей подчиненной – дворянки, чьи близкие родственники к тому же являются офицерами Вооруженных сил Юга России.

В художественной литературе о провокаторе Вениамине и казненной Елене Гребенниковой рассказал служивший в годы Гражданской войны следователем и сотрудником для поручений в Особом отделении дивизии червонного казачества, а в 1920-е годы – помуполномоченного и уполномоченным в Секретно-оперативном отделе ЧК-ГПУ Херсона Александр Лукин в своей последней, написанной совместно с работником искусства Юрием Орынянским повести «Докладываю лично». Повесть эта получила меньшую известность, чем другие его произведения, поскольку никогда не выходила отдельной книгой, а была опубликована в середине 70-х годов далеко не в самом читаемом журнале «Пограничник», и к тому же, в отличие от лукинских повестей «Сотрудник ЧК», «Тихая Одесса» и «Обманчивая тишина», не экранизировалась.

Однако о придумке «Доры» в повести не было сказано ни слова, а ведь разоблачение белогвардейской легенды в советское время было отнюдь не проигрышным моментом. Скорее всего, о провокаторской деятельности Вениамина Лукин, работавший в Одессе значительно позднее, был осведомлен слабо, если вообще не узнал ее из опубликованной в 1969 году книги Коновалова о Елене Соколовской, где рассказано и о ее тезке Гребенниковой.

История о том, что в производстве было дело знаменитой женщины-палача Доры, рассказывается и в мемуарах бывшего контрразведчика Сергея Устинова [285] . Однако при прочтении данного эпизода в глаза бросаются некоторые странности. Во-первых, автор ничего не говорит о своем участии в этом деле, не приводит никаких деталей следствия и не называет фамилии Доры; а главное, рассказ о ней явственно выпадает из общего контекста книги как формально текстуально, будучи отчеркнутым, так и стилистически, нарушающим четко мемуарное изложение материала, подаваемого в сильно беллетризованном виде. Создается впечатление, что история с Дорой при подготовке книги была вообще дописана кем-то из эмигрантских литературных сотрудников. В таком случае и цели этого понятны: с одной стороны, придать мемуарам более читабельный характер, а с другой – как бы уравновесить негатив в описании деятельности белой контрразведки зверствами противоборствующей спецслужбы противника – ЧК.

Любопытно, что текст Устинова о Доре практически полностью совпадает с рассказом на эту же тему экс-начальника белой контрразведки периода интервенции Владимира Орлова (в «деникинский» период власти в Одессе его там не было) [286] . Если учесть, что вышедшие в России в 1998 году его воспоминания были переводом с издания на английском языке, то можно вообще сделать вывод о полной идентичности текстов Устинова и Орлова. Однако орловские мемуары были опубликованы шестью годами позже. Если следовать логике, то нужно предположить, что рассказы о Доре были просто списаны у Устинова. Но дело в том, что стилистически он как раз соответствует тексту Орлова. Отсюда можно сделать неподтвержденные предположения, что в текст воспоминаний Устинова при публикации был «вставлен» рассказ Орлова задолго до его публикации последним в отдельной книге. Ведь Орлов в эмиграции долгое время собирал, а иногда и отправлял в прессу материалы, справедливо или несправедливо компрометирующие большевиков и чекистов (иногда это были просто фальшивки), и рассказ о Доре, напечатанный в какой-либо газете, мог перекочевать оттуда в мемуары Устинова или вообще в неопубликованном виде автором мог каким-либо образом быть ему «подкинут». Этот вопрос нуждается в дальнейшем исследовании.

В качестве вывода хотелось бы сослаться на мнение доктора исторических наук В. П. Булдакова. В своей фундаментальной монографии, посвященной Красной смуте, он пишет: «Говаривали, что едва ли не при каждой губернской ЧК есть своя женщина-палач – чаще еврейского или латышского происхождения. Скорее всего, это отголосок архаичного представления о том, что отмщение материализуется в виде женщины» [287] . Таким образом, Кирпичников и Вениамин явились своеобразными «скульпторами», вылепившими в пропагандистских целях подобный образ из материала народного сознания.

Любопытно, что 16 сентября 1919 года в сводке информационной части Отдела пропаганды Вооруженных сил Юга России было указано, что «особенным изуверством отличался секретарь одесской чрезвычайки товарищ Веньямин, находивший удовольствие в копании ран у расстрелянных и даже полуживых людей» [288] . Знал ли находящийся в Ростове-на-Дону руководитель информационной части статский советник Ю. Шумахер, что упомянутый в его сводке чекистский «маньяк и садист» спокойно работает в белогвардейской контрразведке (впрочем, Вениамин сам мог быть причастен к данной информации, как к ранее упомянутым сообщениям в одесских газетах)? Впрочем, в подобных материалах на реальные факты очень часто накладывалась масса выгодных для антибольшевистской пропаганды слухов. Так, в той же сводке говорилось, что председателем большевистского Совета обороны состоял дамский портной Краевский, который отличался невероятной жестокостью и лично (собственноручно?! – O. K.) расстрелял десятки людей, а помощником его был некий Камарин [289] . Во главе Совета обороны действительно стоял Краевский, правда, не портной, а обувщик по дореволюционной специальности. Но остальное носило уже чисто пропагандистский характер, к тому же с серьезным искажением фамилии помощника: «Камарин» вместо «Гамарник». Но Краевский и Гамарник, в отличие от Вениамина, хотя бы не работали в белогвардейской контрразведке!

Константин Глобачев писал: «В среде офицерства, выброшенного на улицу, в это время начинает вырабатываться весьма недостойный тип агента политического и уголовного розыска, который, в большинстве случаев не имея под собой никакой идейной подкладки, является просто профессией. Впоследствии этот тип перерабатывается в контрразведчика для Белого движения и чекиста – для красного. Многим из такого рода агентов полная беспринципность позволяет в равной степени служить обеим сторонам и продавать ту, которая в данный момент менее опасна и выгодна. Это так называемые дублеры» [290] . И Вениамин в Одессе (и, как мы убедимся далее, не только он) как раз вполне подходил под выведенный Глобачевым тип такого «дублера», разве только офицером он не был, хотя в контрразведке офицерскую форму носил.

Вскоре с контрразведкой стали сотрудничать еще несколько бывших чекистов. Во многом, хотя и отнюдь не только, стараниями этих людей почти все чекистское и частично партийное подполье было разгромлено. Лекишвили вспоминал:

В рядах мятежников большую роль играли грузинские криминальные элементы, в прошлом служившие под началом Домбровского, с арестом которого их вольница была сильно урезана и которые были рады любому поводу отомстить советской власти. В августе 1920 года все грузинские воинские части были переведены в подчинение губернской милиции, за исключением небольшого отряда при Одесской губчека, который после ухода с поста председателя Саджая был передан в формально не входивший в ее состав Особый отдел Одесского боевого участка. Но подавляющее большинство грузин – и «милиционеров», и «особистов» – приняли весьма активное участие в сдаче города белым. Под руководством поручика Габахадзе они первым делом совместно с милиционерами Александровского участка (начальник Китников) освободили арестованных ЧК 22 августа 1919 года своих знатных соплеменников – князей Челакаева и Накашидзе (вместе с ними вышли на свободу и арестованные тогда же главные руководители белого подполья – полковник Саблин и поручик Марков) [292] . Однако к грузинам-большевикам они отнеслись иначе.

Вот что написал партработник Степан Лекишвили: