«Окаянные дни» Ивана Бунина
Шрифт:
«…Где был тов. Каменев, там был плач…»
Северный стал собирать в свою поддержку свидетельства одесских чекистов. Вот что показал о Каменеве его первый начальник Яков Карп – в апреле 1919 года член Чрезвычайной следственной комиссии, а ранее член нелегального одесского горкома КП(б)У с сентября 1918 по апрель 1919 года:
«В период перехода одесской организации от нелегальщины, когда в городе еще были французы и нами было устроено открытое заседание Совета рабочих депутатов… с участием двух французских офицеров, уполномоченных адмиралом Д'Ансельмом о форме передачи города, в котором я участвовал в качестве члена исполкома, меня вызвали в коридор неизвестные два человека для каких-то переговоров. Они мне отрекомендовались: Каменев и Моссальский (так в тексте. – O. K.), работающие самостоятельно в Одессе, куда были посланы Центральным Комитетом Российской Коммунистической партии для… контрразведывательной работы. Я у них попросил мандаты и вообще, что может свидетельствовать об этом. Они сказали, что у них нет, и дали уклончивые ответы, которые сейчас не помню. Я ответил резким отказом и возвратился на заседание.
После ухода французов, когда я был назначен членом президиума Временной чрезвычайной следственной комиссии, вышеназванные товарищи опять явились ко мне, настойчиво предлагая свои услуги, говоря, что могут дать материал о неприятельских контрразведках. Я опять отказал, считая их подозрительными… Через пару дней эти самые Каменев и Моссальский пришли ко мне с запиской, их рекомендующей и предлагающей мне принять от секретаря областкома тов. Елены Соколовской. Я им поручил собрать и дать тот материал, о котором они говорили, то есть о шульгинской контрразведке, для этого выдав соответствующий мандат. Они произвели обыск на Южной улице, дом 10 или 14, откуда привезли массу бумаги, которая через несколько дней пропала из здания комиссии. В первые дни тов. Каменев, для того чтобы развеять недоверчивое мое к нему отношение, в доказательство своей действительной причастности к революционерам ссылался на то, что был арестован за некоторое время до переворота в кондитерской Дитмана на Тираспольской ул., угол Преображенской. У него было отобрано около 100 000 рублей, о чем было напечатано в одесских газетах, что это, по всей вероятности, большевик… я лично сам читал. На мой вопрос, как он освободился, он мне что-то ответил, что именно – сейчас не помню, но помню, что мне его объяснения не понравились… Во время моей работы в Следственной комиссии Каменев никаких пособий не просил и к продуктам, которые покупались для сотрудников (хлеб, колбаса), не прикасался, видимо, материально не нуждался. Одет был хорошо.
Через некоторое время, то есть через 3–4 месяца… я узнал, что Моссальский, который был ближайшим другом Каменева, вместе с ним ходил, проводил время и в мое пребывание вместе работал… оказался злостным провокатором и сбежал на французский военный корабль. Каменев был арестован по подозрению в соучастии, насколько я помню, но затем при эвакуации был освобожден.
Каменева вторично я встретил при эвакуации из Одессы по дороге из Балты в Умань 12-й армии, где он работал в Особом отделе, и около местечка Терновка арестовал четырех человек, кажется поляков, и в ближайшем лесу они были расстреляны нач. отряда» [438] .
438
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 178. Л. 137.
Ту же самую характеристику, хотя и с иными деталями, дал Каменеву и Масальскому в конце 1920 года Иосиф Южный:
«В момент эвакуации… Союзных войск из Одессы происходил первый пленум подпольного совета в Народном доме в Одессе. Там присутствовал представитель Союзного командования и велись переговоры о порядке эвакуации. Мне передали, что два лица хотят меня видеть. Я вышел и увидел двух людей, оказавшихся Каменевым и Масальским… Первый их вопрос был, заведовал ли я подпольной коммунистической разведкой. Я ответил им, но до этого спросил: „А зачем вам это знать?“ Они показали мне выписку из газеты, где говорилось об аресте двух авантюристов – Каменева и Масальского – и указывалось, что при них были найдены крупные суммы. Они говорили, что работали здесь подпольно и руководил ими какой-то матрос, являвшийся резидентом ВЧК, что доклады им посылались в ВЧК и в настоящее время они связь утеряли из-за ареста. Говоря, что у них имеются большие материалы о контрреволюционерах, так как по поручению резидента ВЧК они имели непосредственную связь с белой контрразведкой, они мне предложили поручить им организовать самостоятельную ЧК».
Южный поинтересовался, как проверить правдивость их слов? Но ничего достоверного в ответ не прозвучало. Масальский, по словам Южного, сообщил о себе совсем мало, а «Каменев указывал, что его настоящая фамилия – Розенфельд и он родственник товарища Каменева – члена ЦК», а также что его знают в Николаеве. «Время, – отмечал Южный, – было критическое, проверять их происхождение не было возможности, и они слишком настойчиво предлагали свои услуги…» Им был дан испытательный срок.
«Неоднократно присматриваясь к их работе, – писал Южный, – являлась мысль, что они слишком опытны, чтобы быть новичками в этом деле. Большие связи с контрразведкой не удавалось установить никакому другому коммунисту… Я лично не мог до конца отказаться от мысли, что, может быть, мы приняли слишком опытных провокаторов. Ни одного факта о происхождении Каменева и Масальского до моего ухода из ЧК проверить не удалось». Каким образом узнали, что Масальский оказался провокатором, он не знал, поскольку в то время его не было в Одессе. Каменева Южный встретил вновь в конце марта 1920 года, когда первый приехал из Киева. Выслушав рассказ о его похождениях, Южный пришел к убеждению, что если Каменев и не провокатор, то, во всяком случае, он авантюрист и карьерист [439] . Северного же Южный 6 января 1921 года, естественно, охарактеризовал с лучшей стороны [440] .
439
Там же. Л. 71–72.
440
Там же. Л. 49.
Составили заявление против Каменева четверо работавших в ОГЧК сотрудников, работавших там в предыдущий период: заведующий фотографией Иосиф Якоби и трое чекистов, чьи имена превратились в фамилии-псевдонимы: бывший секретарь оперчасти «тов. Юрий» теперь уже под фамилией Юрьев, этим подразделением заведующий, а также Арнольд Арнольдов-Кессельман (бывший помощник Северного «тов. Арнольд», неоднократно упоминавшийся Каменевым) и Давид Давыдов-Малышкевич (возможно, тот самый «тов. Давид», который участвовал в аресте фигуранта письма). Последние двое могли бы Золотусскому дать более подробные показания, но они уже собирали свои вещи, чтобы отправиться в Крым, где вскоре будут помогать ставшему предЧК Михаилу Вихману в проведении Красного террора. В письме Каменев характеризовался как темная личность, рекомендовавшая на службу Масальского, оказавшегося сотрудником добровольческой контрразведки, скрывшимся от ареста, и вообще, по слухам, подозрительным типом [441] .
441
Там же. Л. 66.
12 ноября 1920 года Станислав Реденс, возглавлявший в то время Харьковскую ЧК, обратился в Контрольную комиссию со служебной запиской, в которой указывал, что Каменев работал у него в юридическом отделе в качестве следователя. Однажды к Реденсу поступило заявление, что Каменев получил взятку за освобождение фабриканта Шпанделя, направленное, кажется, его сыном; в связи с этим следователь, по словам его бывшего начальника, просидел около двух недель и был освобожден за недоказанностью. Второй раз, по словам Реденса, его арестовали по подозрению в провокации: он рекомендовал на службу в ОГЧК некоего Масальского, оказавшегося провокатором, что выяснилось, когда в августе была раскрыта белогвардейская организация, в которой последний принимал участие; однако, поскольку 23 августа из Одессы эвакуировались неподготовленно, то всех заключенных, включая Каменева, освободили. Что касается докладов М. Каменева на т. Ракитина, то Реденс заявил, что о таковых совершенно ничего не знал, хотя и был не просто завюротделом, а членом коллегии Губчека [442] . Относительно же Ракитина руководящий чекист писал, что «знает его как ответственного партийного работника, против коего ни одного раза не выдвигалось какое-либо обвинение в каких-либо преступлениях или проступках, порочащих его партийную честь». Аналогичную Ракитину характеристику Реденс дал спустя полторы недели и своему бывшему сослуживцу Северному [443] .
442
Там же. Д. 163. Л. 164.
443
Там же. Д. 178. Л. 17.
При чтении записки Реденса бросается в глаза явная ошибка, что Каменева арестовывали два раза, – об этом никто больше не говорил. Арест был явно один, и, судя по всему, как раз на две недели, во время которого ему могли приписать и взятку, и связь с Масальским.
Показывали одесские чекисты о неблаговидных поступках Каменева и после отъезда из города. Бывший комендант ОГЧК Чернецкий (не родственник ли это известных музыкантов Чернецких, ведь те, как известно, тоже были одесситами?) в январе 1921 года отправил на имя Северного заявления весьма любопытного содержания:
«Доношу до Вашего сведения, что промежду мной и тов. Каменевым был крупный разговор во время эвакуации из города Одессы советской власти, когда я был назначен казначеем 397-го полка 45-й дивизии (командовал полком бывший комендант Одессы Савицкий, а Каменев был военным следователем полкового трибунала. – O. K.), мы отправились из прорыва на отдых… До этого времени никто из полка не знал, что я чекист. Он себе даже позволил меня назвать палачом Одессы, будто бы я, будучи комендантом губЧК, таскал осужденных в подвал сотнями и расстреливал, все красноармейцы и штаб 397-го полка обратили серьезное внимание на меня, что и могло окончиться надо мной самосудом. Еще неприятностей и нехороших слов он говорил за одесских чекистов (такие чисто „одесские“ обороты речи использует в документе свидетель. – O. K.), прямо волосы могут встать дыбом… Да при нашем походе через всю Украйну пало много жертв, невинных людей, которые по его личному приказанию были расстреляны. Словом, где мы проходили и попадался кто-нибудь хоть мало-мальски ему подозрительный, он хватал его и через некоторое время расстреливал… Где был тов. Каменев, там был плач…» [444] .
444
Там же. Л. 18.
Более подробно описал послеодесскую чекистскую деятельность Кушнарев, в конце 1920 года вновь находившийся в Одессе и теперь руководивший Особым отделом Губчека:
«Знаю т. Каменева с 1919 года. Встретился с ним в Новозыбкове. Я был зам нач. Особого отдела 12-й армии и начальником активной части. Он был назначен уполномоченным по агентуре. Пробыл он на этой должности около 2 месяцев. Я все думал, что он соответствует своему назначению. Он даже утверждал, что, будучи в Одессе в ОГЧК, в его распоряжении было около 150 сотрудников, которыми он управлял… Товарищ Апетер – нач. отдела – прислал его в качестве следователя, но он не соответствовал, и я его назначил уполномоченным… Но впоследствии я убедился, что он портит лишь работу, тогда когда я сам подбирал в штат сотрудников… Когда наш отдел переехал в Нежин, было Каменеву поручено найти конспиративную квартиру и квартиру для секретных сотрудников. Для этого он выбросил несколько штатных советских работников и вывесил наклейку, что здесь помещается секретная квартира Особого отдела. С этими квартирами вышло целое недоразумение, после чего я решил его откомандировать в распоряжение Политуправления как не соответствующего своему назначению и без права занятия ответственного поста… По агентуре он никакой работы не сделал, именуя себя ответственным работником. Его считали ненормальным человеком, любящим лишь хвастаться… Из Политуправления его перекинули в Управформ, где он был назначен председателем комиссии по ревизии всех районных комендатур; и когда я был в Киеве, я видел начальника Управформа, он сказал, что знает, кто такой Каменев, но за неимением других он его назначил. По окончании ревизии он был откомандирован в распоряжение ЦК КПУ. Я был отозван из 12-й армии в распоряжение Особотдела ЮЗФ. В Харькове я снова столкнулся с Каменевым и узнал, что он назначен членом коллегии Харьковской губЧК. Тут же я встретился с Северным, который работал с ним вместе в ЧК в 1919 году, и он рассказал мне о целом ряде злоупотреблений в ОГЧК, совершившихся Каменевым, и что его необходимо арестовать. Мы пошли к Манцеву, сообщили об этом, тот его отстранил. Но потом он каким-то образом попал в Особый отдел ЮЗФ. Там тоже с ним был целый ряд недоразумений, и его откомандировали в Москву, в ЦК партии.
Мое личное мнение о нем, что ни в коем случае не может занимать ответственных постов, тем более в органах ЧК. Во время отступления он нам дал доклад о его действиях, что он расстреливал налево и направо, не разбираясь, по дороге много людей» [445] .
445
Там же. Л. 69–70.
В заключение Кушнарев не советовал обращать внимание на его слова, так как он не очень чистый человек, к тому же страдающий манией величия.
Дал показания не в пользу Каменева и его земляк по Николаевщине Адольф Григорьевич Верхотурский. Настоящая фамилия его была Гайсинский, а псевдоним он взял по названию Верхотурья, где в свое время отбывал ссылку за революционную деятельность. С первой русской революции Гайсинский был в рядах меньшевиков, а с 1918 года – большевиков. В момент подачи заявления он был секретарем Харьковского губкома, а в 1919 году редактировал одесские «Известия». Впоследствии Верхотурский переедет в Москву и до своей смерти в 1933 году в возрасте 63 лет будет журналистом московской партийной печати, в частности редактором газеты «Рабочая Москва». Он написал, что и Ракитина, и Рашеева знает как бывших анархистов и в настоящее время членов компартии с самой лучшей стороны, тогда как обвинения Каменева считает лживыми [446] .
446
Там же. Л. 73–81.
Еще двое бывших сотрудников одесских «Известий» обратились в конфликтный подотдел ЦК с поддержкой Северного. Это были экс-секретарь газеты, а теперь заведующий экономическим отделом «Вестника агитпропаганды ЦК РКП» Николай Валевский и бывший соредактор Верхотурского Шахно Эпштейн, некоторое время работавший с Северным в одесском подполье, а затем в Москве служивший редактором в издательстве Центрального бюро Евсекции при ЦК РКП [447] . «Передо мной, – писал Валевский, – как перед советским журналистом, была совершенно открыта деятельность разных органов советской власти… Я должен сказать, что Северный на посту председателя (на самом деле зампреда. – O. K.) ЧК в таком специфическом городе, как Одесса, пользовался, и вполне заслуженно, репутацией в высшей степени честного и добросовестного партийного деятеля. Качество его личности как-то смягчали в обычном представлении масс жесткие черты деятеля ЧК. Он пользовался популярностью в широкой рабочей среде и партийных кругах главным образом своей бескорыстностью, гуманностью, которые он проявлял на своем посту, дававшему столь широкие полномочия. В условиях одесской действительности, где каждый промах или жесткий шаг советской власти использовался недремлющей контрреволюцией великолепнейшим образом в пользу белых, фигура тов. Северного на посту председателя ЧК была в высшей степени полезна в целях укрепления в населении доверия и привязанности к советской власти» [448] .
447
Там же. Д. 163. Л. 165.
448
Там же. Д. 178. Л. 50, 53.
Показания о Северном и Каменеве дал бывший руководитель одесской рабочей дружины и комендант Временной чрезвычайной следственной комиссии Евсей Макар-Лиманов. Вот что он заявил:
«Я, Макар, знаю тов. Северного с 17-го года по Одессе, когда был член Совета… В 1918 году в августе я состоял с Северным в подпольном ревкоме, где он состоял начальником подпольной контрразведки. В 1920 году после моего освобождения из тюрьмы работал с ним в Одесской губЧК (точнее, во Временной чрезвычайной следственной комиссии, где Макар был комендантом. – О. К.), где тов. Северный пользовался наибольшей популярностью среди рабочих и партийной массы как преданный, честный товарищ, отличавшийся в борьбе с контрреволюцией и бандитизмом, постоянно подвергавшийся опасности со стороны бандитов (каких? – O. K.). Потом работал с ним в РКП».