«Окаянные дни» Ивана Бунина
Шрифт:
Далее в анкете шли сведения о его общественной и государственной деятельности. В 1919 году он – секретарь елизаветградского исполкома, зампредтрибунала, член коллегии юротдела и секретарь – член президиума губисполкома в Одессе. В 1920 году заведующий губотделом юстиции (до конца апреля) и секретарь – член президиума губисполкома в Одессе. Был также заведующим контрольным отделом и председателем партийного суда одесского губкома партии.
Политическая биография Броуна-Ракитина, согласно анкете, была следующей: в 1905–1906 годах – член Южнорусской группы анархистов-коммунистов, в 1917–1918 годах – член партии эсеров (центра), товарищ председателя Елизаветградского эсеровского комитета, член правления Центрального студенческого комитета в Одессе и секретарь Военной комиссии ЦК ПСР; наконец, в марте 1919 года он вступил в КП(б)У.
Касаясь семейного положения, Ракитин написал, что его жена – Валентина Эммануиловна Плуцер, сочувствующая партии, член коллегии Елизаветградского наробраза, правозаступник одесского совнарсуда, а детей у него нет.
Допросить работавшего в Москве Михаила Броуна-Ракитина Золотусскому не удалось. Однако сразу после получения наркоматом Рабкрина заявления Каменева Ракитин подготовил две объяснительные записки бюро партийной фракции ведомства. Но если первая носила чисто юридический характер (благо соответствующее образование позволило составить грамотно), то вторая носила некий налет воспоминаний, естественно, о своей деятельности, противопоставляемой сообщенному Каменевым.
В «Мемуарной» записке Ракитин остановился на ряде пунктов обвинения Каменева:
«Насколько неудачно гр. Каменев… приплел к делу моего отца, явствует из следующего. (Между прочим, и здесь гр. Каменев извратил факт, говоря, что я сын банкира, тогда как мой отец был не банкиром, а 2-й гильдии купцом, после разгрома магазина в 1919 г. григорьевцами разорившийся.) Моему товарищу Мильману действительно было предъявлено нелепое обвинение в том, что он, пользуясь своим служебным положением, требовал от какого-то спекулянта уплаты долга моему отцу. Но на основании этого заявления одесский губком поручил члену губкома тов Лаврентьеву (Картвелишвили. – O. K.) произвести следствие, по окончании коего дело разбиралось в одесском губкоме, и тов. Мильман был совершенно реабилитирован, что могут подтвердить… бывшие члены губкома: Ян (Гамарник. – O. K.), Клименко, Павел (Логинов. – O. K.) и Лаврентий. Что же касается меня лично, то я вообще к этому делу никакого отношения не имел; ни в обвинении, ни в следствии совершенно не фигурировал… так как с тех пор, как был освобожден в марте 1917 г. по политической амнистии, я живу своим трудом. Если гр. Каменев думает опорочить меня моим буржуазным происхождением, то я могу заявить, что ставлю себе в заслугу, что, несмотря на свое происхождение, разорвал связь со своей средой и начиная с 1905 г., еще во время проживания в Америке… соединил свою судьбу с судьбой пролетарской революции, десятью годами страданий на каторге доказав свою преданность делу революции» [392] .
392
Там же. Д. 178. Л. 22.
Далее Ракитин перешел к вопросу о своей связи с Меером-Гершем Суконником:
«Относительно выданного мной в бытность мою завгубюстом бывшему вору Мееру-Гершу Суконнику удостоверения в том, что его никто не имеет права арестовывать, должен сказать, что этот факт также извращен. Указанный гр. Суконник с приходом советской власти бросил свою „профессию“ и стал оказывать советской власти значительные услуги по разоблачению примазавшихся к нам элементов, а во время подполья снабжением Военного отдела паркома оружием, предоставлением подпольных квартир и т. п.
Этим же гр. Суконником был разоблачен известный в Одессе провокатор Масальский, бывший следователем ЧК и принятый в ЧК по рекомендации Каменева, а также обвинен, но, к сожалению, до сих пор не разоблачен гр. Каменев. Что касается остальных уголовных типов, на которых ссылается гр. Каменев, то по сему поводу я ничего сказать не могу, ибо вообще с преступным миром знакомства не вел, что составляло привилегию Каменева, очевидно, связанного с ним какими-то темными узами…
И вот однажды, уже в 1920 году, ко мне, как высшему представителю советской юстиции в губернии, явился этот Суконник и заявил, что им раскрыто дело о хищении бриллиантов во время обысков чинами комендатуры и что в комендатуре, когда узнали об этом, выписали ордер на его арест, пользуясь его прошлой репутацией. Естественно, что в ответ на такое заявление я предложил Суконнику явиться к коменданту города или заведующему юридическим отделом комендатуры и там выяснить вопрос, а так как комендатура имела право расстрела без суда и следствия, то в виде гарантии против возможности сведения личных счетов мной было выдано не „удостоверение в том, что его никто не имеет права арестовывать“, а отношение к коменданту города, что на точном основании соответствующего приказа президиума губисполкома, объявлявшего вне закона всех бандитов, продолжающих свое гнусное дело, и не распространявшее этой гнусной кары на тех, кто при советской власти оставил свое „ремесло“, он, Суконник, не может быть арестован за его прошлую деятельность без предъявления ему обвинения в новом преступлении. Копия сего хранится в архиве Одесского губотдела юстиции. Кроме того, председателем одесского губревтрибунала, бывшим членом подпольного парткома, товарищем Николаем (Тимофеевым), было выдано ему удостоверение в оказанных им подпольному парткому заслугах. Что он, по крайней мере в то время, не злоупотреблял оказанным ему доверием, доказывается тем фактом, что он имел беспрепятственный вход в ЧК к товарищу Дейчу, ныне председателю Одесской губчека, а тогда заведовавшему Секретно-оперативным отделом» [393] .
393
Там же. Л. 23.
В начале 1930-х годов Исааком Бабелем был написан рассказ «Фроим Грач». Он повествовал о том, как председатель Одесской губчека Владислав Симен, приехавший с большой группой следственных и оперативных работников из Москвы, приказывает «пустить в расход» старого и авторитетного в городе бандита Фроима Грача, когда последний нанес ему визит с целью спасти своих людей от расправы, а также о недовольстве подобным поступком Симена со стороны его подчиненного-одессита Саши Борового. Патриарх одесского уголовного мира Меер-Герш Суконник по кличке Гундосый стал прототипом старейшего налетчика Фроима Грача, а Станислав Реденс, направленный Дзержинским, в том числе и для подавления уголовщины, – председателя ЧК Владислава Симена.
Сопоставляя показания Ракитина с рассказом «Фроим Грач», мы видим визит и бабелевского героя, и его прототипа к чекистскому руководителю, хотя прототипом Симена был не Дейч, а его непосредственный начальник в 1920 году Реденс (впрочем, оба они были «присланы из Москвы», и большей беспощадностью в борьбе с одесскими бандитами отличался именно Дейч), да и первый же беспрепятственный приход для Грача, в отличие от Суконника, оказался последним и закончился чекистской пулей.
Для производящего следствия в Одессе Золотусского установить, кто же прав относительно «индульгенции» Суконнику – Каменев или Ракитин, – было проще простого: достаточно было поинтересоваться у своего начальника Макса Дейча, упомянутого последним, опросить находившегося в поле зрения Одесской ЧК бывшего коменданта города Ивана Якимовича, в июле 1920 года назначенного начальником 10-й дивизии войск внутренней службы, расквартированной в Елизаветграде, или, в конце концов, заглянуть в архив губюста. Но Золотусский акцент сделал на следствии именно в отношении Северного (не исключено, что дело здесь было не только в его относительно близком нахождении, но и в том, что тот же Дейч направлял дело на поиск дополнительного компромата в отношении бывшего чекистского руководства Одессы). Кроме того, о содержании показаний бывшего главного юриста губисполкома, данных в Наркомрабкрине, следователь явно не знал, поскольку до Одесской ЧК они не дошли. Таким образом, местным чекистам (а теперь, соответственно, и нам) не удалось установить, какое же все-таки удостоверение получил криминальный авторитет. С другой стороны, возникает вопрос: а каким образом Каменев, который, судя по всему, в 1920 году в Одессе не был, и уж тем более не работал, вообще узнал о взаимоотношениях Ракитина и Суконника? Неужели, находясь на службе в Особом отделе Юго-Западного фронта, в условиях тяжелой военной обстановки, он находил время для сбора компрометирующего материала на своих одесских врагов? Если это происходило в ущерб основной работе, то тогда уж точно у начособотдела Ефима Евдокимова были все основания его уволить.
Касаясь вопроса о Суконнике, Ракитин заявил, что знает, из-за чего Каменев приписывает ему столько преступных дел и связей:
«Дело в том, что последние два месяца нашего пребывания в Одессе в 1919 г. определенно чувствовалось: нас кто-то продает изнутри белогвардейской контрразведке. Все старания ЧК открыть виновных ни к чему не привели, хотя видно было, что нас предают лица, сами засевшие в ЧК. И вот в июле месяце в президиум исполкома явился вышеупомянутый Суконник и сделал заявление, что к некоторым представителям воровской братии явились следователи ЧК. Каменев и Масальский и склоняли их к совместному с белыми выступлению против советской власти, вследствие чего мной было отдано распоряжение об их аресте. Не знаю благодаря чему, но Масальский успел скрыться, и причастность его к подпольной белой контрразведке была установлена уже при деникинской власти… Каменев же был арестован. Когда он уже был арестован, в президиум исполкома явился некий студент, сын фабриканта Шпанделя, и сделал заявление, что следователь ЧК Каменев взял за освобождение его отца 150 000 рублей… Одновременно Каменеву было тогда инкриминировано самой Чрезвычайной комиссией обвинение в хищении каких-то бриллиантов.
На основании всего этого материала Чрезвычайная комиссия и повела следствие. Что было дальше… благодаря каким обстоятельствам был освобожден Каменев – я не знаю, ибо у меня было слишком много дел в связи с напряженной обстановкой и подготовкой к эвакуации. После этого я потерял гр. Каменева из виду, пока не приехал в июле сего года в Харьков, где мне тов. Северный сообщил, что Каменев вновь выскочил на поверхность и занимает ответственный пост в Особом отделе Юго-Западного фронта… Считая, что пребывание его в такой серьезной и секретной организации, как Особый отдел, несомненно, опасно, мы с тов. Северным явились к начальнику Особого отдела и заявили все, что знали о нем. Благодаря нашему заявлению гражданин Каменев был выброшен из Особого отдела и затем, как я узнал из поданного заявления, очутился членом коллегии омского губревтрибунала, где ему, конечно, тоже не место. Должен добавить, что о существовании гр. Каменева я узнал только за час перед его арестом в июле 1919 г., ни о каких докладах по поводу меня (если они вообще существовали, возможно, что Каменев просто сочинил, чтобы… объяснить мои действия против него как сведение личной мести) никогда не слыхал, в лицо его не видел и по сию пору…» [394] .
394
Там же. Л. 23–24.
«Зачем нам чужие люди, когда у нас есть одесситы»
20 ноября 1920 года заявление Каменева было переслано в ВЧК (395). Однако, еще будучи на Украине, он отправил руководителю Всеукраинской ЧК, которым был тогда Василий Манцев, обстоятельный доклад о своих похождениях в Одессе [395] . И вот что он рассказал.
«В 1918 году в Николаеве Каменева арестовали как коммуниста и комиссара офицеры русской армии и представитель немецкого командования. Когда его вели в германский штаб, нахлынула толпа рабочих, руководимая представителем местного Союза инвалидов георгиевских кавалеров Нейманом и депутатом Николаевского совета меньшевиком Усиковым. Каменева отбили, и на автомобиле он уехал в Одессу.
В конце февраля 1919 года его встретил знакомый по прежней партийной работе бывший председатель Военно-морской следственной комиссии Кибенко, который сообщил, что прибыл из Киева для подпольной работы, имеет для этих целей 280 000 рублей, и предложил совместное убийство генерала Гришина-Алмазова, для чего нужно поставить „адскую машину“ в лондонской гостинице, где расположен штаб Добровольческой армии. С Кибенко Каменев встречался еще два раза для обговорки деталей покушения. На одной из явок в кафе Дитмана на углу Преображенской и Нежинской улиц за чашкой кофе Кибенко должен был передать некоторые документы, по-видимому, нужные для проникновения в гостиницу.
Неожиданно кафе оцепил вооруженный патруль, и к столику, за которым совещались подпольщики, подошли несколько человек с обыском. У Каменева были вытащены три документа на разные фамилии, письмо и самоучитель французского языка. Один из обыскивателей, представившийся Бабадиным, заявил, что его хорошо знает, – это брат московского коммуниста Каменева. Тот возразил, что с московским Каменевым не знаком и, выдавая себя за украинца, сказал, что фамилия его – Каминев, а второй Каменев, кажется, еврей. Однако это ему не помогло, и под усиленным конвоем их с Кибенко доставили в Бульварный участок, где очень грубо и по-хамски допросили, после чего отвели в камеру.
2 марта Кибенко вызвали на допрос. Вернувшись в камеру, он сказал, что его, возможно, за деньги освободят, а за Каменева он похлопочет. В тот же день Кибенко освободили. Каменева же на следующий день после сопровождавшегося издевательствами допроса водворили в камеру смертников, где сидели 13 человек. Вскоре, однако, пришло обнадеживающее сообщение от Кибенко, что его не расстреляют, но вот с освобождением возникли некоторые сложности, так как арест „брата Каменева“ освещался в местных газетах. К этому времени со стороны Николаевской дороги подходили григорьевские войска, и французы, отступая, освободили заключенных.
Каменев явился в вышедший из подполья одесский большевистский комитет. Первыми, кого он встретил, были Южный и Западный, организующие орган борьбы с контрреволюцией. На его предложение о работе те ответили: приходите завтра. Понимая, что означает эта отмашка, назавтра сначала он пошел не к ним, а к партийному организатору Елене Соколовской. Перед входом в ее кабинет он встретил незнакомого ему человека. Они разговорились. Незнакомец сообщил, что фамилия его Масальский, что он артист и приехал из Москвы, где в последнее время был комиссаром 2-го Басманного района, при этом показав какие-то бумаги, которые Каменев не прочел, и, наконец, сказал, что тоже пришел к Соколовской искать службу.
В кабинет они зашли вместе. Соколовская дала им записку с направлением в распоряжение Чрезвычайной следственной комиссии. Увидев записку от „тов. Елены“, их сразу же зачислили сотрудниками, выдав удостоверения на право производства арестов и обысков.
Первое, что было поручено Каменеву, – это был арест некоей Поплавской, члена партии левых эсеров, служившей в подотделе статистики продовольственного отдела. Принадлежность к левым эсерам в то время на Украине никаким криминалом большевиков не являлась, но она подозревалась в связях с белогвардейцами. Обыск дал свои результаты, и Каменев напал на след агентуры Василия Шульгина. В ближайшее время были арестованы ряд лиц, причастных к шульгинской „Азбуке“. Каменев рассказывал, что меньше чем за две недели апреля им было „проведено много операций и раскрыто много контрреволюционных гнезд и агентов, например, представителя от белой гвардии Войцеховского (чья фамилия, как мы помним, была в первом расстрельном списке ЧК, опубликованном одесскими „Известиями“. – O. K.) и компанию по делу московского восстания „Дом анархии“» [396] .
395
Там же. Л. 40.
396
Там же. Л. 146.
Относительно последних можно предположить, что речь шла не об анархистах как таковых. Ведь в 1919 году в Одессе в советский период анархисты существовали легально, и не только те, которые стояли на большевистской платформе, но и оппозиционные «набатовцы», и к тому же, как мы уже видели, с некоторыми одесскими анархистами Каменев, как мы знаем, и в 1919 году сохранял хорошие отношения. Возможно, он имел в виду агентуру соратника Бориса Савинкова, полковника А. И. Эрдмана, латыша по национальности. В 1918 году под видом приехавшего из американской эмиграции анархиста (за которого по причине отсутствия четкой партийной организации было сойти легче, чем за большевика) по фамилии Бирзе Эрдман устроился на службу в осуществляющий контрразведывательную деятельность Военконтроль Наркомвоена. Здесь, с одной стороны, он работал против одних противников – немцев, а с другой – снабжал соратников по «Народному союзу защиты родины и свободы» сведениями о других врагах – большевиках. Завязав дружбу с некоторыми членами Московской федерации анархистских групп, Бирзе устроил своих людей в домах, занимаемых анархистами [397] . Дважды в 1918 году арестовывался чекистами: в апреле во время разоружения анархистов и в августе, но оба раза был отпущен – второй раз уже в разгар Красного террора, по нашему мнению, благодаря Екабу Петерсу, более лояльно относившемуся к своим соплеменникам. Затем Бирзе-Эрдман участвовал в Белом движении, после поражения которого оказался в Польше. Если наше предположение о том, что Каменев арестовал каких-то его людей, верно, то остается сожалеть, что бывший чекист не назвал их фамилии и не сообщил, что с ними стало в дальнейшем.
397
Леонтьев Я. В., Люхудзаев М. И. Комментарии к сборнику: партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. 1917–1925 гг. Т. 2. Ч. 1. М., 2010. С. 520.
Вернемся к показаниям Каменева. Руководство комиссии, сочтя его работу очень успешной, кооптировало в члены Секретно-оперативного отдела, выдав ему мандат за номером 44. Однако это повышение вызвало неприятие у его коллег – Янишевского и Климовицкого [398] , говоривших: «Зачем нам чужие люди, когда у нас есть одесситы».
25 апреля приехали Вихман, Пузырев, Меламед и Вениамин. По их приказанию Каменев подготовил все законченные дела своей разработки. С приездом представителей Центра началось переформирование из Временной следственной комиссии в губЧК, и на собрании сотрудников по предложению Пузырева Каменева одного из первых назначили инспектором в агентурно-инспекторский подотдел. Более того, заведующий подотделом Александров сделал его своим заместителем, что вызвало опять-таки недовольство со стороны Янишевского, Климовицкого и ряда других инспекторов-одесситов.
398
Климовицкий Яков Осипович (1886–1958). Большевик с 1905 г. Родился в Ромнах в семье рабочего-портного. До 1915 г. работал в портняжных мастерских Ромны, Конотопа, Бахмута, Одессы, за революционную деятельность дважды арестовывался. В 1915–1917 гг. в качестве рядового 168-го полка участвовал в Первой мировой войне. В 1917 г. – член Одесского СРД, в котором от большевистской фракции заведовал секцией общественной безопасности, служил в Красной гвардии. В январе-марте 1918 г. – комиссар разведки Румчерода, эвакуировался в Москву. В июне 1918 г. вернулся в Одессу и заведовал подпольной военной и морской разведкой Областкома партии. В апреле-августе 1919 г. – инспектор (заведующий) по борьбе с контрреволюцией Секретно-оперативного отдела Одесской губЧК. В августе 1919 г. – феврале 1920 г. заведовал подпольным паспортным бюро в городе. В феврале-марте 1920 г. работал в Одесской временной чрезвычайной следственной комиссии и губЧК. В апреле 1920 – январе 1921 г. – член Одесского губревтрибунала. Во время работы по ликвидации антибольшевистского восстания в Березовке в целях конспирации переменил фамилию на украинскую «Волошенко» и далее работал под ней. В 1921 г. – начальник административно-хозяйственного отделения Административно-организационного отдела Одесской губЧК. В 1921–1922 гг. – начальник отделения Опродкомгуба в Одессе. В 1922–1923 гг. – инструктор Винницкого горкома партии. В 1923–1926 гг. учился в Москве в Комуниверситете им. Свердлова. Затем на партийно-инструкторской ответственной хозяйственной и кооперативной работе на Дальнем Востоке. В 1932–1937 гг. учился в Москве в Промакадемии им. Сталина. В 1937 г. – директор мебельной фабрики Наркомлеспрома РСФСР (Химки). В 1937–1941 гг. – директор завода № 154 Наркомавиапрома СССР. С 1946 г. персональный пенсионер. Умер в Москве.
Каменев писал, что во время его пребывания в агентурно-инспекторском подотделе Секретно-оперативного отдела, руководимого Пузыревым, все предложения которого считались законом, был произведен ряд арестов инспекторов, включая и главного – Александрова. Инспектора были отданы под суд за то, что занимались всякими «темными делами» и хищением из хранилищ, а Александрова расстреляли за измену (в чем была ее суть, мы еще расскажем). «Получив некоторые похищенные товары, – вспоминал Каменев, – одесситы предложили и мне, но я сказал, что в шелках не нуждаюсь», добавив при этом, что он против самовольного распределения.