Чтение онлайн

Когда корабль подплывает к главному селению Самоа, Апии, пышно и несправедливо называемому городом, он должен остановиться у кораллового рифа, ибо в мелководьи лагунного моря даже лодки должны ждать прилива, чтобы проплыть от берега к кораблю, или от берега в вольный Океан. Когда проплываешь в ладье по зачарованному этому мелководью, дно лодки, как полозья по снегу, хрустит по коралловым веткам. Перегибаешься через закраину и смотришь перед собой. Там внизу коралловые леса. Белые, голубые, розовые кораллы, белые, много белых. Проплывают большие рыбы. Их можно гвоздить копьем, их можно ловить руками. Вся береговая линия обрамлена кокосовыми пальмами. Дальше, в глубине Самоанского острова Уполу, горы, с мягкими очертаниями, потухшие вулканы, поросшие лианами и гигантскими бамбуками. На острове Савайи вулкан еще живой. В 1905 году он взорвался и до сих пор не успокоился. Здесь были битвы народов из-за малого народа Самоанцев. Здесь были военные корабли Англии, Америки и Германии. Когда, в преступной войне, затеянной тремя могучими государствами против одного малого сказочно-беспечного народа налетел морской ураган, и буря раздробляла и топила корабли Белоликих, Самоанцы, увидев, что сами духи Моря сражают их врагов, забыли человеческую вражду, перестали воевать, и с опасностью для своих жизней спасали своих неприятелей. Это из исторической летописи совсем недавних последних лет, но в жизни этого золотистого народа все сказочно.

«Почему здесь работают везде Китайцы»? спросил я одного Немецкого жителя Апии. — «Потому что Самоанцы слишком горды», — ответил он. «Ни один из них не пойдет работать к нам на плантации». — «А почему вы, Немцы, владеющие ныне Самоа, заковываете Китайских преступников в цепи и заставляете их исполнять принудительные работы, и не заковываете в цепи Самоанцев, сделавших преступление?» — «Но», — изумленно ответил мне Немец, смотря на меня с недоверием — «на Самоа нет ни одного Самоанца-преступника. Самоанцы добрый народ. Они только немного ленивы, но преступлений они не совершают. Между ними нет ни убийства, ни воровства. Им неизвестно ни самоубийство, ни сумасшествие. Они — как ваш Русский мир. У каждого все свое, но и ничего своего. Это счастливая община. Если вы Самоанец, и придете ко мне в гости, я вас угощаю. Если у меня сейчас ничего нет, я говорю — пойдем к соседу. Это счастливые люди, счастливые», — сказал Немец.

Насмешливые, гордые, веселые, высокого роста, с непринужденными движениями, полуголые, лишь слегка прикрытые туземным плащом, что зовется лава- лава, сияя своим золотистым телом, умащенным копрой, кокосовым маслом, смешанным с благовониями, Самоанцы снисходительно смотрят на Белоликих, но приветливы с ними. Самоанок более или менее одели благочестивые миссионеры, верующие, что плоть от Дьявола, но одели все же слабо. А мужчины в этом направлении совсем непослушны.

«Талёфа» — «Любовь тебе», говорят при встрече Самоанцы вместо нашего — «Здравствуй»! «Тофа», — говорят они, расставаясь, — «Мир тебе». И юноша подойдет и скажет: «Любовь тебе. Из какой ты страны?». И девушка подойдет и скажет: «Любовь тебе, — Талёфа, — Кто ты?» И с ними можно говорить, а слова ведут во все. Это — малые раковинки. Но из малых цветных раковинок здесь делают ожерелья. А есть на прибрежьи морском и другие раковины, больше, закрученнее. Они звучать Океаном, и можно петь, приложивши их к губам.

Тишина многозвездных ночей на Самоа, когда ты один на прибрежьи с душою своей, в той струнной тиши, которая лишь возрастает в своей мировой обособленности оттого, что неумолчно звучит, органным напевом поет, океанский прилив, набегая на стену кораллового рифа, и плещет, заплескивает, но не может залить этот отдельный остров и душа улетает далеко, в покинутый мир, куда уж, чудится, не будет возвращения, и бьется, и стонет, и видит, что лишь Млечный Путь, дважды вознесшийся из Глубин к вышине, лишь этот Белый Путь есть обетование возврата. Звездные ночи, тихие ночи, струнные ночи органного Самоа, в вас тайна, которую рассказать нельзя, соучастие, сон, причащение, молитва Океана.

Когда я сходил по зыбкой лестнице с корабля, прибывшего к Самоа, чтобы в лодке доплыть до Апии, я увидел высокого красивого Самоанца, со странно Испанским лицом. Я сел в его лодку, и мы поплыли. «Вы Француз?» — спросил он меня. — «Нет». — «Тогда вы Русский», — сказал Самоанец и произнес несколько Русских слов. Он был в Москве пятнадцать лет тому назад. Можно представить, как я обрадовался: подплывая к Самоа — говорить о Москве. Этот Самоанец стал моим другом и помог мне узнать многое на Самоа. Его зовут Уне, что значить Нездешний, не от земли.

Помню светлое жгучее утро. В длинной ладье я плыву по коралловому затону. Со мною Уне и семь других Самоанцев. В воздухе протяжное пение. Самоанцы всегда поют, выплывая в море. Там и сям, в мелководьи, Самоанки ловят рыбу и собирают голотурий. Мы подплываем к смеющейся женщине, и Уне говорит, чтобы она дала нам поесть. Она дает нам целое множество голотурий, мы даем ей что-то из наших запасов, и весело плывем дальше, а под нашей ладьею светятся кораллы, и мелькают большие рыбы, они не боятся нас, они — совсем как ручные. Мы приплываем к какому- то селению, бросаем ладью и ходим в гости из дома в дом, из селения в селенье. Вот мы входим к одному вождю в его круглый дом. Нас встречают, как почетных гостей и старых знакомых. Скрестив ноги, мы сидим на свежеразостланных циновках, мужчины и женщины. Мы говорим о Самоа и далекой России. Самоанцы любят красноречие, и этот вождь говорит мне длинную приветственную речь. Я забыл сказать, что, едва только мы вошли и сели, нам предложили пьянящего напитка, он называется кава. Его приготовляют из корней особого растения, перцовника. Приготовление его — целый ритуал, и когда готова первая чаша, — большая чаша, сделанная из кокосового ореха, — эту первую чашу предлагают самому почетному гостю, возглашая его имя. Я не знал, что Уне уже сообщил мое имя своим друзьям, и когда в этом круглом солнечном доме, мерно ударяя в ладоши, Самоанцы стали его возглашать, мне показалось, что я в сказке. Легкое опьянение от белесоватой кавы совершенно не затемняет сознания, а лишь делает его более обостренным, но не хочется двигаться, хочется быть в блаженной сосредоточенности. Мы еще сидим, говорим, встаем, уходим. Мы приходим в селение Афенга, там собрались все окрестные вожди с своими женами и дочерьми. Мы снова сидим в созерцательном круге. Жены и дочери вождей пляшут для нас.

Женщины и девушки сидят в ряд и поют. Их пение — без начала и без конца. Это точно всплески волн, срывные и какие-то беспричинные. И точно это отрывки пения, раздающегося издали, в лесу. Пляска выражается лишь покачиванием тел и медленным движением протянутых рук. Певуче пляшут руки сперва, потом напев делается все оживленнее и оживленнее. В нем звучит возрастающая страсть. Вдруг женщины вскакивают и начинают плясать всем телом, — глазами, голосом, движениями, всем гибким качанием красивых тел, они являют поэму страсти.

Позднее, когда на диком побережьи Новой Гвинеи, в этом последнем оплоте замкнутой обособленности, возле свайных построек, я был окружен толпой Папуасов и Папуасок, умеющих радоваться на каждую минуту жизни, в ослепительном солнечном свете я видел все лица и предметы окаймленными золотой дымкой, а в ночной темноте, при неверном свете первобытного факела, мне было легко о чем-то шептаться с причудливой маленькой Папуаской. И я подумал, какое это счастье, что есть еще страны, где каждый миг может быть, как сияющий кристалл в Океанической оправе Вечности, но из всех видений, мною увиденных, я люблю более всего органное пение коралловых морей и отрешенную тишину золотого Самоа.

Но вот, нужно оторваться от драгоценного бокала, наполненного золотистою влагой счастья. Меня звал далекий голос, через моря, вернуться к родным местам. И снова путь. Я уплываю. Сейчас, вот сейчас нужно взойти на корабль. И красивая, нежная, юная Самоанка внезапно подошла ко мне и подарила мне ветку от Древа Грусти, а я сохранил ее в звенящих строках.

К. Бальмонт