Окнами на Сретенку
Шрифт:
У Маринки тоже были забавные моменты. Режет ножницами воздух. «Что ты делаешь?» — «Я мукробов режу. Они очень маленькие и их не видно, но, может, я разрежу несколько штук? И мы болеть не будем». Или: «Мама, а у волны есть зубки?» Объясняю ей, что такое волна. «Поняла? Это вода. А почему тебе подумалось, что у волны могут быть зубки?» — «А потому что ты нам читала в «Докторе Айболите»: «А в море волна, сейчас Айболита проглотит она». Думала, что волна — какое-то морское животное. Наверное, дети вообще никогда не задают вопросов глупых, просто мы не знаем логического хода их мыслей.
В этом году для меня нашлась еще одна работа. На радио открылась новая редакция — вещание на немецком языке для немцев Поволжья, в начале войны переселенных в Казахстан и на Алтай. Они написали тогдашнему главе Западной Германии Аденауэру, что очень недовольны тем, что для них больше не выпускают газет и журналов, не ведут радиопередач и т. д. Аденауэр обратился к Хрущеву, и результатом было создание этой редакции. Ее заведующим назначили мужа одной женщины, работавшей в библиотеке вместе с Ирой, вот Ира меня и порекомендовала.
В отделе было два редактора — две очень красивые молодые женщины. Они работали через день, и в их обязанности входило выбирать в редакции последних известий материал для переводчиков, относить переводы для проверки и передавать их потом дикторам, а также отвечать на письма радиослушателей. Вся эта работа занимала меньше часа в день, остальное время они вели нескончаемые телефонные разговоры с подругами и родственниками да отчаянно флиртовали с дикторами и мужчинами из редакции последних известий. Однажды, придя на работу, я застала в нашем кабинете одного из них на коленях перед прекрасной Ниночкой, а Ирочка не раз запиралась там же и целовалась с диктором Кнаусмюллером. Переводчик в редакции был один, его звали Спартак, и при нем была машинистка, пожилая дама по имени Дыся Евсеевна, которую он люто ненавидел и называл за глаза Дуськой. Работы в редакции было много, и нужен был еще один внештатный переводчик.
«Ах, вы не умеете печатать, — разочарованно протянул мой новый начальник, когда я впервые пришла туда, — а еще одну машинистку мы не можем взять…»
Я обещала ему как можно скорее научиться печатать и действительно уже через месяц довольно уверенно и с большим удовольствием отстукивала свои тексты. Что касается моего контрольного перевода, то главный редактор вещания на немецком языке за границу, Вера Григорьевна, сказала, что все более или менее в порядке и меня можно взять на работу. Это была очень странная женщина лет сорока пяти, с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет. Некрасивое лицо ее было еще испорчено неумелой подкраской, в ушах болтались безвкусные малиновые серьги, на шее — бусы в три ряда, а одета она была или в помятую, видавшую виды синюю вязаную кофту, или в ярко-красное цветастое платье. Общий вид у нее был как у какой-нибудь дешевой продавщицы. Говорила она хрипловатым контральто, но всегда очень громко. Немецкое произношение у нее было настолько безобразным, что даже у худших своих школьных учительниц я такого не слышала. Манера выражаться у нее тоже была грубоватая, и сначала я ее ужасно боялась. «Что это ты, мать моя, поваренную книгу переводишь или политический текст?!» — орала она на меня. Или: «Хм. Опять язык как у домашней хозяйки, ну где ты в газете бы прочитала такое! Вот Спартак ваш, тот ошибочку грамматическую может сделать, но штампы все назубок знает, не перевод, а конфетка!» Я, конечно, с того времени стала очень внимательно читать немецкие газеты, стараясь запомнить стиль. Позже я поняла, что Вера Григорьевна — добродушнейшая женщина, что язык она, конечно, знает прекрасно, если кто переводил плохо, она как раз совсем не кричала, а просто тихо отметала таких, и на работу их не брали. Она уже улыбалась мне, когда я приносила ей свои переводы, и, читая их, бормотала себе под нос по-немецки: «Так… так… во время приема дело дошло до потасовки… так… завтрак прошел в обстановке взаимного непонимания и пьяных скандалов…»
Под конец своей работы на радио я так наловчилась, что выдавала штампы автоматически, только взглянув на начало русского предложения, и печатала, совсем не глядя на клавиши. Я могла одновременно переводить и с интересом слушать, как Спартак ругается с Дысей, смеяться шуткам то и дело забегавших к нашим красавицам дикторов, вместе с Ирой и Ниной хохотать над часто нелепыми и анекдотичными письмами слушателей.
В основном я работала вечерами, три раза в неделю, — приезжала из института, наскоро ужинала, часто поспевала еще и постирать или погладить и ехала на Пушкинскую площадь (Путинковский переулок), где тогда помещался Радиокомитет. Поскольку работа там во всем отличалась от той, которую я делала днем, она воспринималась скорее как отдых, и только добравшись часам к одиннадцати домой, я чувствовала, как устала. Когда у меня в институте бывал свободный день, я работала на радио и днем.
Зарабатывала я примерно рублей 60–70 в день (мне платили «средний» тариф — по 13,50 за страницу), и это было большое подспорье. Я в тот год купила себе первые в своей жизни наручные часы.
Летом я опять сняла дачу в Бузланове, — познакомилась во время поисков с одним семейством, и мы сняли дом пополам. Так как я летом продолжала работать на радио, мы с мамой два раза в неделю сменялись, для этого купили проездной билет на автобус.
В то лето в Москве поводился всемирный фестиваль молодежи. Весь город был празднично украшен. Первую Мещанскую улицу переименовали в проспект Мира, в Лужниках открылся стадион. Даже на стеклах окон люди наклеивали специальные пестрые картинки с эмблемой фестиваля, расхаживали с бумажными флажками разных стран. Народ толпами валил по улицам, все пели и кричали: «Дружба! Туш-па!» Вечером после работы на радио я встречалась на площади Пушкина с Юлей или Таней, и мы смешивались с пестрой многоязычной толпой.
В Бузланове в то лето было особенно много грибов. Мы с детишками заходили в лес все дальше, разведали новые дороги. А вечерами слушали, как молодые дачницы распевают на деревенских улицах «Подмосковные вечера».
После того как был запущен спутник с собакой Лайкой, Маринка нарисовала на эту тему картинку, которую я послала на конкурс детского журнала «Веселые картинки». Нас пригласили в редакцию на утренник, и Маринке была вручена вторая премия: годовая подписка на журнал и набор цветных карандашей. В журнале «Огонек» появилась статья Черепановых с описанием ее рисунка, а немного позже и сам рисунок был опубликован в «Веселых картинках». Я очень радовалась, что моя дочка такая талантливая…
В конце 1958 года Таня Барышникова по поручению Нины Богдановой, руководившей на кафедре английского языка МГИМО восточной секцией, пригласила меня вести одну группу у них в институте. Я с радостью согласилась, и получилось так, что какой-то период я работала в четырех местах! Днем в МИИВХе, вечером поочередно там же на подготовительных курсах для абитуриентов или на радио, да еще шесть часов в неделю в МГИМО. Если выкраивался один свободный вечер, то надо было побыть с детьми, надо было обстирать ребят и Исая, если была наша очередь — перемыть полы в квартире. Все это было одной из причин наших ссор с Исаем.
…В конце мая 1961 года меня ввели в штат МГИМО с окладом 1350, то есть 135, рублей (за выслугу лет), и я снова могла чувствовать себя совершенно полноценным человеком. За летние месяцы я по-прежнему не получила ни копейки, но радовало сознание, что это последний такой год. Я начала работать в МГИМО с полной нагрузкой, и снова работа начала мне доставлять большое удовольствие. К тому же меня окружали мои старые добрые знакомые по Институту востоковедения.
Вообще, после того как я попала в этот институт, в жизни моей уже мало что менялось, все текло более или менее однообразно, без потрясений и взлетов, поэтому дальше мои записи будут гораздо более краткими.
Ребятки мои становились взрослыми. Особенно хорошо мне было с ними, когда им было 10–14 лет, потому что, с одной стороны, с ними можно было уже говорить как с большими, а с другой, они еще оставались моими, не тянуло их еще так сильно к сверстникам. Они с удовольствием ходили со мной на прогулки. В те годы мы часто по воскресеньям, когда мама уходила к дяде, садились в поезд (обычно с родного Белорусского вокзала), и ехали до какой-нибудь незнакомой станции, откуда отправлялись открывать Америки. Нам все это нравилось. Иногда мы брали с собой Таню Барышникову.
А летом я решила повезти детей на юг. Мы поехали в единственное знакомое мне место — в Лазаревку. Там мы после долгих поисков нашли жилье, довольно далеко от моря, но в окружении прекрасного сада, где росли инжир, миндаль и очень много цветов. К тому же за комнату запросили недорого, всего 45 рублей за месяц. Безоблачного своего настроения 1949 года я, конечно, вернуть уже не могла, но жили мы в Лазаревке неплохо, по два раза в день ходили купаться на море, вечером иногда катались на катере. Один прекрасный день провели в Сочи.