Чтение онлайн

Исай изредка отвечал мне на мои письма — он жил теперь на Камчатке, в поселке Эссо. Я все-таки не решалась окончательно порвать с ним, мне все казалось, что ребятам, особенно Боре, когда подрастут, очень нужен будет отец.

В институте у меня появились новые приятельницы — Ася Булгакова и Таня Бусурина. И осенью я получила две группы, с которыми у меня постепенно сложились очень тесные дружеские отношения. Я заметила, что все еще не утратила способность увлекаться студентами, по-прежнему меня это вдохновляло…

<…>

В этом году вдруг произошло странное счастливое стечение обстоятельств, позволившее мне нежданно-негаданно еще раз побывать в Германии и увидеть все те места, где я росла.

Татьяна Бусурина и ее младшая дочь Лена решили расширить с моей помощью свои познания в немецком языке (Лена с мужем собирались переехать в Германию), и я еженедельно ездила к ним для занятий. Часто мне рассказывали там о некоей фрау Бертольд, гувернантке младшего сына известной виолончелистки Наталии Гутман, — она жила с мальчиком в Мюнхене, иногда привозила его в Москву и тогда общалась с Таниной семьей (старшая дочь Тани Аня дружит с Гутман). Фрау Бертольд неизменно привозила много подарков маленькому внуку Татьяны, но общение как таковое было не совсем обычным: оно шло с обеих сторон на ломаном английском, ибо фрау Бертольд не знала ни слова по-русски. Вот и пришла Таниной семье в голову мысль пригласить к себе вместе с фрау Бертольд и меня, чтобы мы побеседовали по-немецки.

Урзула Бертольд оказалась общительной женщиной 53 лет, высокой, худощавой, спортивного типа, в коротких джинсах. Она рассказала мне о себе — родилась в Гамбурге, в семье среднего достатка, мать хотела, чтобы дети получили хорошее образование, но в отличие от своего брата Урзула окончила лишь классы, соответствующие низшему неполному среднему образованию, и пошла учиться на курсы чертежников. Окончив курсы, она, однако, почувствовала, что ее призвание — сельское хозяйство, и уехала в Швейцарию, где несколько лет работала помощницей в одном крестьянском хозяйстве: ходила за коровами, ухаживала за садом. Попутно она заинтересовалась виноградарством и ходила на курсы по этой специальности. Потом поняла, что любит детей от 6 до 12 лет, и поступила воспитательницей в сельский детский приют. Однако, будучи человеком принципиальным, она через два-три года рассорилась со старостой этого сельского округа (о чем потом жалела), и уехала из Швейцарии. Работала в Мюнхене, потом в Любеке у пожилых людей компаньонкой, садовником. В Любеке ее порекомендовали как прекрасную гувернантку к шестилетнему сыну Наталии Гутман. «Зашу» Кагана, отец которого, третий и любимый муж Наталии, Олег Каган, рано умерший от рака, был талантливым скрипачом, тоже обучали музыке. Он был добрым, но очень избалованным мальчиком. Ему и гувернантке сняли роскошную квартиру в Мюнхене, где они жили вот уже четыре года — мальчик учился в немецкой школе, был бесконечно предан фрау Бертольд, которую слушался с полуслова. По-видимому, у нее действительно был талант воспитателя.

Фрау Бертольд поинтересовалась, откуда я так хорошо знаю немецкий. Я сказала, что родилась в Берлине семьдесят один год тому назад. Она сказала, что теперь, когда стало легче везде ездить, я, наверное, часто бываю на родине. Мои слова, что я не была там шестьдесят три года, ее потрясли, но я напомнила ей, что для приезда нужно приглашение, а мои родные все давно уже умерли или неизвестны мне. После этого я все время переводила разговор на другие темы, но она продолжала глядеть на меня широко раскрытыми недоумевающими глазами и спрашивала снова и снова: «Неужели никого у вас нет в Берлине? А в Мюнхен вы не хотели бы приехать, я бы вас пригласила? Я все время стараюсь припомнить, нет ли у меня хоть кого-нибудь в Берлине…» Мне стало уже не по себе от такого ее участия, и я поспешила уйти. Она на прощание взяла мой телефон, и на следующий же день позвонила: «Приходите ко мне, мы с Зашей одни, фрау Гутман на гастролях. Посмотрите, какая у них квартира. Давайте еще поговорим». Отказываться было неудобно, я пошла, и мы опять долго говорили. Лейтмотивом все время было: «Неужели некому пригласить вас в Берлин?» Потом она проводила меня по Гоголевскому бульвару до метро, напоследок попросив оставить ей мои «анкетные данные». Это было в четверг, в субботу она летела с Зашей обратно в Мюнхен, а уже в следующий вторник в восемь часов утра раздался звонок: «Я вам выслала с фрау Гутман приглашение! Мне сказали, что вам не обязательно ехать в Мюнхен — можете в любой город. Остается только найти, у кого бы вы в Берлине могли остановиться». Через два дня приглашение было у меня, а еще через неделю она сообщила: фрау Гутман говорит, что я могу остановиться в Берлине у ее брата, Бориса Сапожникова, — вот его адрес и телефон…

Я все еще была ошарашена, меня будто тянули против моей воли столько новых, чужих и незнакомых людей. Но постепенно начала вертеться машина: получение русского заграничного паспорта (полтора месяца), потом получение анкеты и номера в посольстве ФРГ (запись в очередь в шесть утра, получение номера в четыре), потом ожидание, когда подойдет очередь номера (еще полтора месяца), затем, наконец, получение визы. Всю эту бюрократическую волынку я претерпела совершенно без рвения и энтузиазма, просто казалось — прислала же добрая женщина приглашение и обидится, если я не воспользуюсь им. Кроме того, у меня и денег не было на такую поездку. Знакомые больше меня загорелись идеей отправить меня в Германию. Таня дала 50 марок, ее дочь Аня — аж 100 марок, Ирина — 6 долларов, Люда — 8 марок, оставшихся после ее тура Нюрнберг — Париж, Боря обещал 200 долларов, но всего этого было мало, одна дорога туда и обратно стоила около 600 тыс. рублей. И я решила отнести в антикварный магазин красивую старинную шкатулку из наследства, оставшегося от дяди Эли и тети Любы. Она оказалась севрской, ручной работы; ее оценили в миллион рублей, но до того дня, как я получила в посольстве визу, она еще не была продана («красивая вещица, но — лето, не сезон»). Однако (еще один счастливый случай) в день получения визы ее и продали. Я стала миллионершей и тогда, наконец, вдохновилась. Купила билеты на поезд, и вот 20 июля в десять часов вечера (опоздали на два часа) я сошла на перроне вокзала Lichtenberg своего родного города.

Первые часы были окрашены мрачной краской и полны волнений. Надо было позвонить Сапожниковым и расспросить, как ехать к ним. С трудом я нашла единственный на вокзале (а кажется, и в городе) телефон-автомат, по которому можно было звонить монетами, а не специальными карточками. Разменяла у одной старушки марку, а сама все время волновалась: что если никто не снимет трубку? Или скажут, что ничего обо мне не слышали?

Но недовольный женский голос сказал: «Что же вы так поздно?» — и объяснил, как к ним ехать: на S-Bahn с двумя пересадками до Hermannstrasse, оттуда пешком идти минут пять. Она сказала, где мне надо пересаживаться, но не сказала, в какую сторону ехать, и я долго путалась. Было уже одиннадцать часов, пассажиров было мало, а которые были, не знали, где Hermannstrasse, — словом, когда я наконец добралась до места, было уже двенадцать часов. Сапожниковы, как я потом поняла, были неплохие люди, но, как говорится, им только меня не хватало. В квартире из двух больших комнат и просторной кухни жили Борис Сапожников (47 лет, с шести до часу работал на ипподроме тренером и конюхом, а с восемнадцати до двадцати трех — в ресторанчике тапером, образование у него было музыкальное), его жена Наташа (25 лет, очень страдающая от того, что ей никак не давали Arheitserlauhnis [76] и приходилось сидеть дома), их дочка Мира двух лет, очень музыкальная и страшная крикунда (весь день во всю глотку орала «ма-ня! ня-ня!»), пятнадцатилетний сын Борис от первого брака (проблемный юноша, двоечник, хулиган, страдающий клептоманией), два черных пуделя и кошка Маня. Кроме меня, в то время у них гостила Наташина мама из Москвы. Хороший бедламчик и без меня, но мне деваться было некуда. Я старалась в дальнейшем как можно меньше времени проводить у них — уходила рано утром, приходила вечером.

В первый же день я помчалась на свою родину. Сначала на Albrechtstrasse, которая оказалась не такой широкой, как у меня в памяти. Чистая, обсаженная деревьями улица, многие дома вдоль которой были явно новыми. Не было уже и нашего дома № 99, на его месте — какая-то станция, кажется, по техобслуживанию автобусов, три дома рядом и напротив — новые. Видно, большая — а может быть, не одна — упала здесь в свое время бомба. Жаль, я собиралась войти внутрь. Я пошла по улице вниз, чтобы посмотреть Stadtpark, куда меня всегда водила мама гулять. Вот он, почти весь сохранился, много старых деревьев, все очень ухоженно. Немного изменена детская площадка и, по-моему, прибавилось водоемов, фонтанов, но может быть, мне просто изменяет память. У входа в парк появился большой многоэтажный дом, да в дальнем конце парка нет уже прямого выхода к Teltowkanal, там все было застроено особняками и шли уличные работы. Зато на противоположном берегу — та же труба Gasanstalt. Я пешком отправилась в Lankwitz (это километра четыре-пять). По дороге купила в магазине Woolwortb чайник. И ела мороженое, запивая минеральной водой. (Заодно упомяну, что все четырнадцать дней моего пребывания в Германии температура колебалась от 35 до 40 градусов, так что «домой» я приходила всегда совершенно мокрой.) Конечно, дома возлюбленной Фридриха Великого не могло быть, он ведь и в нашу бытность в нем (1923–1926 годы) был уже весь гнилой и заплесневевший. Сейчас на его месте двухэтажная белоснежная больница Theresienkrankenhaus, но совершенно сохранился скверик напротив дома, как бы островок вокруг церквушки среди улицы Alt-Lankwitz. Я уселась со своим чайником и бутылочкой на скамейку, окружавшую старинный, в два-три обхвата, каштан, который, конечно же, должен был помнить меня. Я просидела под ним целый час, и вокруг меня то и дело падали незрелые зеленые каштаны в колючих оболочках, которые я в детстве собирала. Все время у меня было чувство… не сентиментальной жалости «ах, прошли года» и т. п., а какой-то просветленной радости, успокоения, и мне было очень хорошо. А церквушка, оказалось, была деревенской церковью. XII века. Вернее, в 1943-м она сгорела, но ее восстановили точно такой, какая была. Даже мелодия звона ее часов мне показалась знакомой.

На обратном пути я нашла единственное здание из моего детства, которое сохранилось, — мою школу. И там, на Grundschule 1/2, до сих пор школа.

Пока меня не было, Сапожниковым уже обзвонилась фрау Бертольд с просьбой, чтобы я обязательно приехала в Мюнхен. Пришлось изменить план и вместо Росток-Гюстрова сначала поехать к ней, т. к. она 30 июля должна была ехать со своим подопечным в Гамбург.

На следующий день я погулялась по центру города, купила билеты в Мюнхен и зашла в зоопарк — огромный, в самом центре, зверей гораздо больше, чем в Москве, и их можно хорошо рассмотреть.

23-го я уехала в Мюнхен. Поезда в Германии — невообразимо удобные, у каждого кресла столик, прозрачные двери сами открываются при приближении человека, переход в другой вагон совсем не заметен, как незаметно и само движение поезда, такое оно плавное, словно не по земле едешь, а летишь. Каждые 15–20 минут проезжает тележка с разнообразными напитками и бутербродами, в каждом вагоне по два чистейших туалета, льется вода. Я, конечно, не отрываясь глядела в окно и восхищалась пейзажами: поросшие лесом невысокие горы с уютными деревеньками и прозрачными речушками. Наш маршрут был таким: Магдебург — Брауншвайг — Гёттинген — Кассель — Фульда. В Фульде, где я должна была пересаживаться на другой поезд, я от того поезда отстала! Опять пришлось понервничать, пока мне не объяснили, что я могу в Мюнхен ехать любым поездом — следующий шел через 50 минут. Добрые люди не показали, как позвонить фрау Бертольд. Ведь надо было предупредить ее, чтобы она встречала меня не в 16:30, а в 18 часов. Я поела в кафе мороженого, но по городу погулять не решилась. Новый поезд почему-то ехал через Нюрнберг, там развернулся и поехал через Вюрцбург и Аугебург в Мюнхен.

Квартира, которую снимали фрау Бертольд, оказалась великолепной, в новом, прекрасно спланированном доме, с тремя балконами, все в растениях. Я спала в отдельной комнате на широченной кровати. Фрау Бертольд не знала, как мне угодить, а я стеснялась и, зная ее бесцеремонный характер и требовательность к чистоте и порядку, боялась что-нибудь сделать не так. Она объявила, что на следующий день мы совместно с ее двумя приятельницами совершим автомобильную поездку в Альпы, где пройдем километров десять, а пока, вечером, мы немного прогулялись по Леопольд-штрассе.

Поездка в Альпы (около 70 км от Мюнхена) была сказочной! Приятельницы Урзулы оказались довольно старенькими — семьдесят шесть и семьдесят восемь лет, младшая из них блестяще водила машину. Остановились мы в деревушке Байришцелл (церквушка с острым шпилем, белоснежные дома с черепичными крышами и разноцветной геранью на балконах) и отправились сначала гулять по окрестностям, потом пошли за 6 км в ресторанчик «Ципфельвирт». Навстречу попадались пешие, а больше на велосипедах, баварцы, все улыбчивые, все неизменно здоровались с нами Gruss Gott. В ресторанчике мы пообедали, отдохнули и двинулись назад. Я пошла по шоссе, хотя жара была страшная, но щебневые дорожки совсем измучили меня — обувь у меня была не для далеких альпийских прогулок. На обратном пути мы заехали к владелице машины попить кофе. Она жила в небольшом доме на Alpenveilchenstrasse; за домом у нее был садик с аккуратно подстриженным газоном, обилием цветов и ягод, а посередине газона стояла раскидистая старая слива, похожая скорее на дуб, ветви ее едва не ломились от обилия слив. Под это дерево хозяйка поставила стол, накрыла красивой скатертью, и там, в прохладе, мы пили кофе с молоком и булочками, еще утром испеченными хозяйкой. Три женщины обменивались сплетнями, как на заправском Kaffeeklatsch [77] , а я просто сидела, вполуха прислушивалась к ним и наслаждалась отдыхом.