Чтение онлайн

Его нервы не выдержали, он задрожал, но в его лице по-прежнему оставалось выражение гордой отрешенности.

— Я выхватил пистолет (его голос чуть не задрожал от счастья), — ведь все-таки она моя мать.

— Ваши чувства понятны.

Он вдруг встал и выпрямился.

— Потом я подошел к креслу, в котором он сидел, и приставил пистолет к его лицу. Он пытался вытащить пистолет из кармана халата, но не успел. Я отобрал у него пистолет, а свой пистолет положил к себе в карман. Приставив пистолет к виску, я сказал, что убью его, если он не представит мне эти доказательства. Он покрылся потом и, заикаясь, стал говорить, что просто дурачил меня. Тогда, чтобы припугнуть его, я взвел курок.

Он вытянул руку перед собой. Рука дрожала, но стоило ему посмотреть на нее — дрожь прекратилась. Опустив руку, он посмотрел мне прямо в глаза.

— Пистолет выстрелил сам собой, я не нажимал на крючок. Вероятно, у него было легкое действие. Я отпрыгнул к стене и сшиб со стены какую-то висевшую там картину. Неожиданный выстрел испугал меня. Это избавило меня от брызг крови, которая хлынула из него. Умер он мгновенно. Я вытер платком пистолет и вложил ему в правую руку. Потом бросил пистолет рядом с ним. Я не убивал его, произошел несчастный случай.

— Ну зачем вы все портите? — усмехнулся я. — Разве это не было благородное, чистое убийство?

— Конечно, у меня нет доказательств, но все произошло случайно. Вероятно, я бы мог его убить. Что вы скажете насчет полиции?

Я встал, пожал плечами. Усталость и опустошенность овладели мной. У меня болело горло, болела голова, мне стало вдруг трудно следить за ходом своих мыслей.

— Не знаю, — сказал я, — полиция меня не любит. Они думают, что я скрываю от них информацию, и видит бог, они правы. Возможно, они привлекут вас. Но если вас там никто не видел, если там нет отпечатков ваших пальцев, или если они там есть, но вы стоите вне подозрений, так что вас нельзя привлечь для их проверки, то они даже и не подумают о вас. Ну, а если они знают о дублоне, то я не знаю, что с вами будет. Все зависит от того, как вы будете держать себя с ними.

— Я думаю только о матери, — сказал он. — О себе я забочусь очень мало. Я всегда был неудачником.

— С другой стороны, — сказал я, не обратив внимания на его жалостную речь, — если у пистолета в самом деле легкое действие, наняв опытного адвоката и чистосердечно во всем признаться, вы можете быть уверены, что ни один суд присяжных не признает вас виновным. Они не любят шантажистов.

— Нет, — сказал он, — у меня нет защиты, в сущности, я ничего не знаю о шантаже. Ведь Ваннье просто предложил мне заработать деньги, которые мне были позарез нужны.

— Ух-ху, — сказал я, — если суду потребуется информация, связанная с шантажом, то ваша старуха выручит вас. Она прекрасно понимает, что ваша шея это ее шея.

— Ужасно, — сказал он, — ужасно то, что вы говорите.

— С пистолетом вам здорово повезло. Кто только не возился с ним, то ставя, то стирая отпечатки. Против этой моды и я не устоял. Если рука, окоченела, это дохлый номер. Но мне надо было это сделать. Морни обманом удалось заставить свою жену поставить на пистолете отпечатки. Он уверен, что это она убила Ваннье, ну а она, вероятно, думает, что убил он.

Он пристально смотрел на меня. Я закусил губу. Твердая, почти стеклянная корка покрывала ее.

— Ну что ж, мне пора, — сказал я.

— Как вы считаете, сумею я из всего этого выпутаться?

В его голосе опять зазвучало плохо скрываемое высокомерие.

— Можете успокоиться, выдавать вас я не собираюсь. Никаких других гарантий я вам дать не могу. Если я буду привлечен к этому делу, то буду вести себя сообразно обстоятельствам. Я не буду заострять внимание на моральных проблемах. Я не коп, не осведомитель, не прокурор. Вы утверждаете, что это был несчастный случай. О'кей, пусть будет по-вашему, я ведь не очевидец. И доказательств у меня тоже нет. Я работал на вашу мать, и в какой-то мере она может рассчитывать на мое молчание. Я не люблю ее и не люблю вас. Я не люблю ваш дом. Я даже не люблю вашу жену. Но я люблю Мерль. Она устала и изнервничалась, она почти на грани помешательства, и все-таки она прекрасна. Я знаю, что ей пришлось пережить в вашей, черт бы ее побрал семейке за эти восемь лет. И я знаю точно, что она никого не выбрасывала из окна. Вот что я хотел сказать по этому вопросу. Вас это устраивает?

Он пробормотал что-то совсем непонятное.

— Я отвезу Мерль к ее родителям, — сказал я. — Я просил вашу мать, чтобы она приказала отослать ее вещи ко мне домой. Она так была занята пасьянсом, что могла забыть, поэтому прошу вас, проследите, чтобы это было сделано. Хорошо?

Он тупо кивнул. И вдруг заговорил срывающимся, тихим голосом:

— Вы собираетесь… именно так? А я даже… я даже… не поблагодарил вас. Неизвестный, посторонний мне человек… рискует ради меня… я просто не знаю, что сказать.

— Просто я так привык работать, — сказал я. — Главное — улыбка и ловкость рук. И еще глубокая и искренняя надежда, что я не увижу вас за решеткой. Спокойной ночи.

Я повернулся и пошел к двери. Захлопнув дверь, я вышел из дома и пошел мимо кирпичной стенки. В последний раз погладил я по голове нарисованного на ней масляной краской негритенка и потом прямо через освещенную луной лужайку мимо огромного деодара спустился на улицу к своей машине.

Я поехал в сторону Голливуда и купил по дороге бутылку хорошего виски. Зарегистрировавшись в отеле «Плаза», я поднялся к себе в номер и, присев на край постели, отхлебнул прямо из горлышка.

Своего рода снотворное.

Потом я разделся и лег. Уснул я, правда, не скоро.

Было три часа дня. У двери моей квартиры на ковре выстроились в ряд пять чемоданов. Первым в этом ряду был мой чемодан из воловьей кожи с изрядно потертыми боками. Бедняге пришлось побывать в багажниках сотен автомобилей. Потом стояли два великолепных чемодана с наклейкой авиа и монограммой Л.М. За ними следовал старый черный чемодан из искусственной кожи, на котором были буквы М.Д. Последним стоял маленький чемоданчик, который, наверное, был куплен в какой-нибудь аптеке всего за полтора доллара.

Доктор Карл Мосс только что закрыл за собой дверь, оставив приторный запах сигары Фатима. Уходя, он проклинал меня, потому что из-за меня опоздал на прием к своим ипохондрикам. А я прокручивал в своей усталой голове только что состоявшийся разговор. Я спросил его, через какое время Мерль будет совершенно здорова.

— Все зависит от того, какой смысл вы вкладываете в слово «здоровье». Ее чувства всегда были возвышенными, в ней совсем нет животных инстинктов. Если говорить красиво, то она дышит воздухом горных вершин. Из нее вышла бы идеальная медсестра. Возможно, она прибегнет к религии с ее узостью, стилизованными эмоциями, с ее суровой чистотой. Но, скорей всего, она станет одной из тех брюзгливых старых дев, которые сидят в публичных библиотеках и регистрируют книги.

— Да будет вам, — сказал я. В ответ этот умный еврей только скептически улыбнулся и вышел.

— И потом, откуда вам известно, что они старые девы, — сказал я ему вслед, но дверь уже закрылась, и он меня не слышал.

Закурив сигарету, я подошел к окну, и в это время Мерль вышла из спальни. Под глазами у нее были темные круги, в лице ни кровинки, но сама она была спокойна. Она чуть-чуть подкрасила губы.

— Подрумяньте себе щеки, — сказал я ей, — а то вы похожи на белоснежку.