Окончательная реальность
Шрифт:
– Где Оно?! – гаркнул Калмыков.
Григорий Евсеевич молча тыкнул рукой в сторону ленинского купе. Калмыков, превозмогая ужас, бросился вперед, ворвался внутрь, чуть не сорвав дверь с петель.
Окно было вдребезги разбито. «Оно» исчезло. На диване, держась за шею, в одиночестве сидел скуластый человек. Огромная, лобастая лысая и шишковатая голова его неподвижно смотрела на Калмыкова. Почти джокондовская улыбка тихо блуждала между бородой и усами. Добрые морщинки разбегались вокруг раскосых глаз».
– Ну и что все это значит? – спросил я. – Зачем вы рассказываете мне эти байки? Какое это вообще имеет отношение к проблеме авторства «Тихого Дона»?
– Как же – это ведь из шолоховских черновиков.
– Ерунда! Где доказательства, покажите. Бумаги при вас?
– Да вы смеетесь что ли, они на Лубянке под семью замками, – Эдмундович задержал на секунду дыхание, как будто преисполнился чего-то, и сказал:
– С собой я ношу только любимые листы, концовку романа. Помните? «Что ж, и сбылось то немногое, о чем бессонными ночами мечтал Григорий. Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына… Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром». Какой там Крюков, разве можно сравнивать…
– А где все-таки тетради?
– Да зачем они вам, говорю, ничего в них интересного нет!
А ведь и правда, чего я гоняюсь за тетрадями? В Швецию собирался ехать… Зачем? Знаю же, что тайна в Зойкином экземпляре. Ее и надо искать – силы тратить.
– Ну что ж, возможно, вы и правы.
Я поудобней перехватил тяжелый, в ржавых разводах, обрезок трубы.
– Что, что вы собираетесь… Вы не поняли, я же вам говорю, роль Ленина в истории…
– А на кой мне твой Ленин! – я подошел поближе. – Поди, сгнил давно.
– Остановитесь, безумец. Вы ничего, ничего не знаете. Он даже не похоронен…
– Да пошел ты!
Я размахнулся и ударил. Повозившись немного, выдрал из оцепеневшей руки кожистый портфель, вышел на улицу. Светало. Раннее московское утро обдало свежестью. Я двинулся вниз по Варсонофьевскому в сторону Тверской.
Прогуливался инкогнито по Тверской. Говорят, Каминского самолетом вывезли в Берлин. Повсюду срывают его портреты – иногда рвут, иногда жгут. Пора запереться где-нибудь, чтобы никто не видел, и спокойно покопаться в портфеле Эдмундовича.
Руки дрожат, голова идет кругом. Снова все летит наперекосяк. Я снял номер, по старой памяти, в «Метрополе». С трудом вскрыл портфель. Он оказался запертым на миниатюрный замочек – пришлось его изрезать ножницами. Эдмундович сказал правду. Внутри только несколько листов шолоховской рукописи. Та же удлиненная бумага, тот же почерк.
«Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил одно слово: – Сынок… сынок».
Еще несколько строк – и сакраментальная надпись: «Конец».
За ней размашистым, похожим на мой, почерком: «Утверждено. Немедленно в набор. Адам Витицкий».
Всё. Приехали. Круг замкнулся.
Дрожащими руками я достал пузырек. Долго тряс и так и сяк, пальцы не слушались, никак не подцепляли заветную таблетку. Давно я не ел «ипполитовых пилюль». Как-то не нуждался. Все клеилось само собой, но теперь чувствовал – не обойтись. Наконец, ухватив гладкий шарик, отправил его под язык. Несколько мгновений сидел, ни о чем не думая, готовясь погрузиться в сладкую, полную видений дремоту.
Ермаков вытер кровь. Языком ощупал зубы – вроде целы. Исподлобья посмотрел на мучителя – здоровый розовощекий хохол в гимнастерке с закатанными рукавами.
– Ну что, еще хочешь? – спросил тот, осушив стакан воды. – Сейчас опробуем на тебе американскую технику…
Он взял в руки черную продолговатую, слегка эластичную палицу. Медленно, с удовольствием подошел, поигрывая ею, словно спортивным инвентарем.
– Отставить! – Блеснул ярким светом прямоугольный проем открывшейся двери. – Ты что творишь, негодяй? Да я тебя под суд отдам! Сгною говноеда! Пошел вон!
Ермаков с интересом взглянул на вошедшего. Разбитое лицо помогло скрыть саркастическую усмешку. Вот оно как. Теперь добренький следователь явился. В любом случае, это лучше.
– Воды хотите, Харлампий Васильевич? – нежно спросил добрый следователь.
– Хочу.
– Приношу извинения за поведение нашего сотрудника. Это, конечно, недопустимо, но, к сожалению, такие перегибы еще случаются. Я доложу об этом инциденте лично товарищу Менжинскому.
– Ну что ж, доложите. Следователь кивнул, написал что-то на листе бумаги, представился:
– Меня зовут Адам Борисович Витицкий. У меня к вам, Харлампий Васильевич, есть прямое, откровенное предложение. Скажите, согласны ли вы?
– Какое предложение?
– Э, нет, Харлампий Васильевич, так не годится. Вы прямо отвечайте, согласны или нет.
Ермаков зажмурился, вспомнил розовощекую хохляцкую рожу злого следователя, сглотнул слюну и с трудом выдохнул:
– Согласен.
– Вот и отлично, – обрадовался Адам Борисович, заулыбался, а про себя подумал: «Молодец Загоруйко, хорошо обработал».
На сегодняшний день ученые разделяют три потока белой эмиграции, которые в общих чертах соответствуют трем основным группам белых войск. Северо-западная и северная – армии Юденича и Миллера, восточная и забайкальская – армии Колчака и Семенова и, конечно, южная эмиграция – Добровольческая армия Деникина. Безусловно, именно южный поток является наиболее крупным и по численности, и по количеству известных генералов. Среди них – сам верховный правитель России – барон Врангель.
История южного потока начинается в марте 1920-го с новороссийской эвакуации. В Крым отбывают боеспособные части, за границу – тяжело раненые и больные, а также семьи военно служащих. Транспорты с эвакуированными конвоируются миноносцами и подводными лодками. Вот что написано об этом в известном нам «Тихом Доне»: «В Новороссийске шла эвакуация. Пароходы увозили в Турцию российских толстосумов, помещиков, семьи генералов и влиятельных политических деятелей». Кто сочинил эту большевистскую агитку?