Окончательная реальность
Шрифт:
– Дерганый, говорите?
– Точно. Он как увидел меня, будто остолбенел. Стал подъезжать и так, и эдак, расспрашивать. К зиме выхлопотал себе должность налогового инспектора, зараз в Букановской. Пришел ко мне на квартиру, говорит: вот перебрался поближе к вам, Харлампий Васильевич.
– Интересно.
– Да, каждый вечер ходил – слушает сказки мои, сам записывает…
– Ага, а потом, значит, его арестовали.
– Да, верно, – Харлампий исподлобья взглянул на Витицкого.
– Как вы думаете, за что?
– Вам лучше знать.
– А все-таки…
– Вроде того, мухлевали, с налогами…
– Верно, верно… – Витицкий покусывал карандаш, внимательно разглядывая Ермакова.
– А для чего вас-то расспрашивал?
– Ясное дело, писательствовал…
– Понятно. – Ну что, пора, решил Витицкий. – С полковником Голубинцевым вы, как я понимаю, знакомы?
– Нет.
Витицкий чуть на стуле не подпрыгнул. Ему показалось, что Ермаков искренне пошел на сотрудничество. А тут – в отказ.
– Жаль, – произнес Витицкий, с трудом сдерживая закипающую ярость. – Я вам дам почитать одну распечаточку объемистую – труд «писателя» Шолохова. Записано с ваших, как выясняется, слов. Когда прочитаете, продолжим про Голубинцева. Конвойный! Увести его.
Пока Ермаков читал машинописную копию шолоховской версии «Тихого Дона» в камере внутренней тюрьмы ОГПУ, Витицкий решил получше изучить досье Михаила Александровича Шолохова.
«Родился на хуторе Кружилин станицы Вешенской Области Войска Донского. Мать украинская крестьянка. Была насильно выдана замуж за казака, урядника Атаманского гвардейского полка Кузнецова. От мужа ушла к „иногороднему“, приказчику А. М. Шолохову. Живя с ним, родила ребенка, который вначале носил фамилию бывшего мужа, считался „казачьим сыном“ со всеми положенными привилегиями и земельным паем. После смерти Кузнецова (в 1912 г.) и усыновления родным отцом стал „сыном мещанина“, „иногородним“ и все привилегии потерял.
Где находился с 1912 по 1920 год, неизвестно. По некоторым сведениям, пребывал на излечении в Москве в лечебнице Снегирева, куда был вывезен отцом сразу после обряда бракосочетания. В сентябре 1920 года вернулся на Дон. Работал в сельском совете станицы Каргинской. Затем станичным статистиком. В феврале 1922-го направлен в Ростов на курсы продработников. По окончании получил назначение на должность станичного налогового инспектора в станицу Букановская. 31 августа 1922 года отстранен от должности по подозрению в финансовых махинациях. Направлен под следствие суда за преступления по должности. 7 сентября арестован. После обыска на квартире дело передано в областной отдел Госполитуправления».
«Дальнейшее известно, – подумал Витицкий. – Отпустили. Теперь надо выяснять, где сейчас этот писателишка».
Шолохова нашли в Москве. После освобождения он жил в Долгом переулке на Плющихе. Числился на бирже труда, периодически получая работу то грузчика на Ярославском вокзале, то каменщика булыжных мостовых. Побывал еще черт знает кем, а 19 сентября 23-го опубликовал в «Юношеской правде» фельетон «Испытание». Вскоре женился. Снял комнату в Георгиевском переулке. Пристроился в «Журнал крестьянской молодежи».
«Ну что же, удобно, – решил Витицкий, – человек в Москве, при семье, можно без лишней суеты пригласить на беседу, поговорить по душам. Но прежде необходимо еще раз встретиться с Ермаковым».
– Прочитали брошюру?
– Брошюру?
– Роман, спрашиваю, прочитали?
– Да.
– Понравилось?
– Очень.
– Вспомнили Голубинцева, я надеюсь…
– Вы плохо работаете, Витицкий.
– Что?!! Какого черта?
– Эпизод с Голубинцевым, Усть-Хопёрское восстание, да и вообще вся первая половина романа не имеют ко мне никакого отношения. Там описана судьба моего близнеца. Его так и звали: Абрам Ермаков.
– Близнеца?!
– Вот именно. Вы не знали, что у меня есть близнец?
Витицкий почувствовал стыд за своих коллег. В деле Харлампия нет ни слова про брата-близнеца. Теперь, когда операция обрастала подробностями и деталями, это было даже лучше. Но в принципе, конечно, безобразие и разгильдяйство.
Прежде всего следовало установить судьбу Абрама. Харлампий активно сотрудничал, но что толку. Наверняка о судьбе брата он не знал. «Общались мы мало, росли в разных семьях, – пояснял Харлампий, пускаясь в длинный пересказ их удивительной истории. – Думаю, с белыми ушел, а может, убили…»
Вопрос… Пора было брать Шолохова.
Трудно, написав к семнадцати годам великий роман, работать грузчиком и счетоводом. Еще труднее маскироваться под начинающего фельетониста. После «Тихого Дона» – писать диалог трех пуговиц, одна из которых принадлежит комсомольцу-рабфаковцу, – действительно, испытание!
Михаилу Александровичу плохо жилось в Москве. Литературная богема, среди которой волей-неволей приходилось вращаться, раздражала. Желторотые юнцы, не знающие жизни. Иногда он даже завидовал их наивности. Вечеринки и пирушки, столь распространенные в молодежной писательской среде, забавляли, но мешали сосредоточиться на главном. Как легализовать труд всей его жизни – роман, над которым он работал, кажется, целую вечность, и текст которого изъяло ГПУ ранней осенью 22-го.
Как выковать карьеру писателя в советской России, если твоя книга антисоветский пасквиль, а рукопись арестована охранкой? Это непросто. Во всяком случае, у Михаила Александровича получалось плохо. Сколько сил ушло, чтобы устроиться хотя бы в этот гадюшник – «Журнал крестьянской молодежи». Нет, Москва определенно не нравилась писателю.
Он уже решил возвращаться на Дон, так сказать, к родным купелям, засесть за какие-нибудь политкорректные бытовые рассказы, когда в дверь постучали.
– Открывайте, Шолохов, мы знаем, что вы дома.
«Ну вот, – подумал Шолохов, – а может быть, так и лучше».
Витицкий был сама любезность:
– Здравствуйте, Михаил Александрович. Расскажите мне, пожалуйста, откуда взялся небезызвестный вам роман «Тихий Дон».
Шолохов задумался. Он считал варианты. Этот в вундеркинда не поверит, решил писатель. Тем более не поверит во все остальное.
– Я украл, – дрожащим голосом произнес он. – Весной 1920 года. Вытащил из полевой сумки умирающего от тифа белого офицера.
– Где именно это произошло?
– Хутор Незамайновский, монастырский госпиталь.
– А по нашим сведениям, весной 1920 года вы находились в Москве в лечебнице Снегирева.
Шолохов испугался.
– Это ошибка. Я уже был выписан и вернулся на Дон. Работал санитаром в означенном госпитале.
– Допустим. Можете назвать имя офицера?
– Конечно. В общем-то, это не офицер, а секретарь войскового круга, известный донской писатель Федор Дмитриевич Крюков.