Окончательная реальность
Шрифт:
Сначала гонконгский отель «Лондон», потом немецкое консульство в Сиднее, затем Нью-Йорк и, наконец, Берлин. Везде, где было возможно, Ермаков распускал слухи об украденном романе. Постепенно у него появлялась кое-какая репутация. В Берлине Владимиров помог организовать встречу с эмиссаром генерала Абрамова Голубинцевым. Голубинцев «узнал» бывшего сослуживца Абрама Ермакова. Раскрыл объятия. Не чуждый литературы, был поражен рассказом о великом романе. Предложил Ермакову ехать с ним на Балканы.
Здесь пути кадрового советского разведчика Владимирова и начинающего карьеру Ермакова расходятся. Владимиров остается в Германии, готовя взлет своей фантастической судьбы, Ермаков в компании Голубинцева направляется в штаб генерала Абрамова.
Витицкий был доволен, все прошло как по маслу. Первый этап завершен, начинается следующий.
Журнал «Октябрь» уже наметил дату первой публикации. Текст получился на славу. Скандал неизбежен. Чтобы не перегнуть палку, Витицкий решил публикацию четвертого тома несколько отодвинуть, иначе все будет слишком уж однозначно. Дочитав вчера последнюю страницу и поставив резолюцию «В печать», он долго и неподвижно сидел, глядя в окно: любовался зданием Исторического музея, живописной улицей Охотный Ряд, стремящейся мимо церкви Параскевы Пятницы наверх к Лубянке. Налюбовавшись, Витицкий запер готовую рукопись в сейф, простился с Серафимовичем и уехал.
Той ночью Шолохов не спал. Он вдруг ощутил себя велосипедной камерой, в которой гниет ниппель. В процессе гниения его огромный талант, словно воздух, все быстрее и быстрее улетучивался из когда-то твердых шин. Теперь, на пороге славы, он редко пробовал писать что-то новое, свое, но когда пробовал, получалось все хуже.
Наверное, в инстинктивной надежде залатать дырку он вошел в просторный номер на четвертом этаже Первого Дома Советов.
Серафимович храпел на диване. В последнее время он пристрастился дрыхнуть на рабочем месте – слишком много дел. Шолохов неслышно приблизился. Обшарив карманы, нашел ключ от сейфа. Открыл, достал рукопись. Быстро перекладывая знакомые листы, нашел нужное место. Решение пришло накануне. Шолохов понял, что хочет оставить в рукописи знак – знак, который, возможно, когда-нибудь в будущем натолкнет пытливого исследователя на верный путь, даст ключ к немыслимой разгадке.
Вот здесь, шестая часть, конец XXХV главы. Он выдернул лист. Будто собираясь обнюхать, поднес к лицу:
«Вестовой (Григорий взял в вестовые Прохора Зыкова) подал ему коня, даже стремя поддержал. Мелехов как-то особенно ловко, почти не касаясь луки и гривы, вскинул в седло свое сухощавое железное тело, спросил, подъезжая и привычно оправляя над седлом разрез шинели:
– С пленниками как быть?»
Михаил Александрович выбрал именно это место, сам не зная, почему. Быстро скомкав бумагу, он достал точно такой же заготовленный заранее лист и сунул в кипу рукописи. Ему показалось, что он сдавил ниппель у самого основания. Что теперь, возможно, воздух не будет улетучиваться так быстро. Что он еще напишет другой роман, большой и важный…
Туша на диване зашевелилась, закряхтела.
«Все, – подумал Михаил Александрович, – попался». Сердце ушло в пятки, он отпустил ниппель, воздух снова неумолимо потек наружу. Шолохов повернулся и со страхом посмотрел на Серафимовича. Тот лежал на спине, веки его подрагивали.
«Проснулся или нет?» Шолохов медленно, аккуратно спрятал измененную рукопись обратно в сейф.
Истории неизвестно, проснулся ли тогда пролетарский классик Александр Серафимович Серафимович. Известно другое: никогда, во всех многочисленных изданиях «Тихого Дона», подвергавшихся бесчисленным правкам и уточнениям, – именно эта сознательная ошибка, весточка для будущих поколений, заложенная только что в сейф Михаилом Александровичем, не была исправлена. Мог ли не заметить этот знак Серафимович, могли ли не заметить другие бесчисленные редакторы? Не знаю. Вряд ли…
Александр Серафимович Серафимович умер в 1949-м в Восточной Москве.
Михаил Шолохов написал что-то очевидно несопоставимое по художественной значимости с «Тихим Доном» и погиб в лагере для военнопленных в 1941-м.
Абрам (Харлампий) Ермаков проработал всю войну на Балканах; вернувшись в Западную Москву, стал директором ипподрома.
Адам Витицкий после расстрела в 1937 году его шефа Артура Артузова оказался в опале и провел три года в тюрьме; затем был отпущен, женился и перед самой войной отправился на нелегальную работу в Белград, где и сгинул без следа в вихрях Второй мировой войны.
Майкл Фрейн
Лондон, 30 августа 1980 года
Фрейн подтянулся на турничке, поприседал, выглянул в окно. Достал из ящика письменного стола лист бумаги с оттиснутым золотом личным вензелем. Подумав немного, написал:
«Дорогая, настал решающий час. Вильгельм пошел вразнос. Пора показать ему главное. Надеюсь, он уже достаточно готов, чтобы адекватно воспринять сокрытую в последних тетрадях тайну. Прошу тебя, повстречайся с ним и сделай необходимое. Уверен, ты достигнешь цели. Но, умоляю, будь крайне осторожна! Помни: он опасен, очень опасен!»
Запечатав письмо особой сургучной печатью, Фрейн вызвал помощника и сказал:
– Зашифруйте и отправьте агенту первой степени «Зоя». Немедленно.
Сентябрь. После 1-го числа
Я уже ничему не удивляюсь. Оказывается, таинственная Зоя, обладательница «главных» тетрадей, и классная руководительница моих детей – это одно и то же лицо. Забавно? Нисколько! Так или иначе, Зоя Борисовна нравилась мне. Она была яркой женщиной. Высокая, статная брюнетка, затянутая обычно в темные наряды, еще несколько лет назад могла бы вскружить голову не только поклонникам садо-мазо. Мы познакомились на праздничной линейке по случаю первого дня нового учебного года.
– У вас идеальные дети, – неискренне сказала она, – жаль только, не любят географию.
– Зато любят литературу…
– Любят литературу?.. А вы…
Разговор внезапно повернул к «Тихому Дону». Это случилось так скоро, что я едва смог очнуться: Зоя, Зоя, Зоя, вот, значит, как получается…
Она открывалась мне с поразительной легкостью, как будто говорила о будничных вещах, а не о величайшей загадке ХХ века. В этот момент я даже не хотел анализировать сбивчивый рассказ о том, как попали к ней тетради. Какая разница – я был возбужден, предвкушая великие открытия!
– Зоя, выходите за меня замуж.
Мне показалось, что она даже не удивилась, посмотрела прямо в глаза и сказала:
– Приходите сегодня ко мне после уроков. – Добавила грустно: – Там видно будет.
Зоя Борисовна жила в Гнездниковском. Знаменитый дом № 10 (Дом Нирнзее) всегда привлекал меня. Коридоры этого дома так длинны, что идущие по ним невольно ускоряют шаг. Иногда можно увидеть человека, мчащегося к лифтам во весь дух, словно это не человек, а беговая лошадь.
Я поднялся на восьмой этаж и вошел в маленькую квартирку. Чертог в псевдорусском стиле сиял. «Слишком шикарно для простой училки», – мелькнуло в голове.
Зоя накрыла стол. Мы торжественно выпили. Я старался быть галантным. Ей было не меньше сорока пяти, но природа одарила Зою Борисовну некоей щедрой чарующей, знойной и властной красотой. Может, и вправду надо жениться, обрести дом…
– А где тетради, можно взглянуть?
Она поднялась, словно тихоокеанский лайнер проплыла в дальний конец комнаты, порылась в ящиках письменного стола и вытащила заветные манускрипты.