Чтение онлайн

Меня не столько смущало то, что Томас не объявился, как то, что я пыталась разобраться в том, почему он поцеловал меня несколько дней назад. И судя по мимолетному взгляду, который он бросил в мою сторону, запихивая мои сумки в захламленный багажник, Томас поймал меня на этом.

– Я был занят по работе, - заявил он, захлопывая багажник и возвращая мне мою сумочку.

Мое лицо загорелось, когда я увидела гладкую загорелую кожу над расстегнутыми пуговицами его рубашки, и его запах достиг меня. Корица и мята. Это становилось чем-то, что вызвало у меня привыкание. От осознания этого по моей спине пробежал холодок.

– Ты выглядишь так, словно у тебя запор.

– Что?
– возмущенно воскликнула я.

– У тебя сейчас такое выражение лица, которое бывает у Лу, когда ей хочется сходить в туалет, но у нее не получается сделать это, - пояснил Томас.

Моя сумка выскользнула из рук, когда я согнулась пополам, заливаясь смехом, от которого из моих глаз брызнули слезы. Я даже не смутилась. Мне было совсем не до этого, когда мои щеки стали сырыми, и я попыталась придти в себя, торжествуя, что я плакала не от боли.

– Бог мой…

– Перестань богохульствовать, - Томас сказал это так серьезно, что мне пришлось прикусить язык, чтобы вновь не рассмеяться. Он поднял мою сумочку с земли, оттряхнул ее и вновь вручил мне.

Я вцепилась в его руку, прежде чем он выпустил из нее кожаный аксессуар.

Он выглядел взволнованным, его дыхание участилось, и голубые глаза расширились.

– Благодарю.

– За что? За то, что я сморозил глупость?
– Он помотал головой.
– Или за то, что поднял сумку, которую ты выронила? Пойми, я не особо разбираюсь в женщинах.

– Оу, - выпалила я. Мое сердце слегка екнуло, но я не отпустила его руки.

Напряжение между нами возрастало, и чем дольше я касалась его кожи, тем сильнее ощущала покалывание на своей.

– Это совсем не значит, что я предпочитаю мужчин.
– Он замолчал, словно злился на самого себя, что заставило меня еще сильнее прикусить язык.
– Похоже, я вновь ляпнул не то.

Вина, гнев, любое проявление неловкости, которые я ранее ощущала, находясь рядом с ним, испарились, позволяя мне быть собой и признать неумолимо нарастающее тепло в моей груди от происходящего. Неподдельный жгучий интерес. Непохожий ни на что, что я испытывала ранее.

Это, казалось, разительно отличало его от любого мужчины, с которым мне ранее доводилось общаться.

Или мне только казалось.

– Выпьешь со мной, - выпалила я неожиданно даже для самой себя. Меня нельзя было назвать особым любителем выпить.

Он бросил взгляд на мою руку, и я отдернула ее, испытывая отвращение к собственному предложению и тому факту, что я сделала его, продолжая носить кольцо от другого мужчины.

– И когда же?
– спросил Томас, когда я повернулась к водительской дверце своего автомобиля.

Я слегка замешкалась и сглотнула, встретив его пристальный взгляд поверх крыши.

– Ну, думаю, когда тебе будет удобно? Я все лето в свободном полете.
– Дабы подчеркнуть свою радость по этому поводу, я взметнула руки вверх, ударив себя сумкой по ноге при этом, что заставило меня вздрогнуть.
– Вот дерьмо.
– Томас ухмыльнулся.
– Можем попить чаю или кофе? Я не имела в виду алкоголь, когда предлагала выпить.
– Боже мой, щеки, должно быть, стали одного цвета с моими красными балетками.
– В общем, как бы там ни было, чуть ниже по моей улице есть милая кофейня Берни.

Белоснежная улыбка пригвоздила меня к месту, и глаза Томаса сверкнули, когда он кивнул и отворил дверцу своего автомобиля.

– Мне пора. Лу на занятиях по фортепиано в нескольких кварталах отсюда.
– Он исчез в темноте салона.
– Завтра в десять, милая Голубка.

Девять пятнадцать.

Пространство комнаты переливалось серебром в лучах раннего солнца, когда я сидела на своем диване. Все еще в пижаме и даже без намека на макияж, так как меня все еще терзали сомнения.

Время должно было залечить раны. Я верила в это, и то, как я оправилась после потери мамы, служило тому доказательством. Поначалу я тосковала по ней каждый день, а сейчас лишь скучала по отдельным светлым моментам, связанными с ней, и грустила о том, что мы могли бы еще пережить вместе.

Все стирается. Воспоминания блекнут. Боль в сердце утихает. Но хотя время и помогает справляться, даруя новые поводы для улыбок, оно не залечивает наши раны полностью.

Неужели мы обречены на то, чтобы вечно носить в сердце мучительную память о тех, кто покинул нас или причинил нам боль?

Не сходя с места, на котором я сидела с пяти утра после того, как проснулась в холодном поту, я смотрела на свое кольцо, ощущая уже привычную тяжесть на своем пальце, и это подталкивало меня лишь к одному выводу.

Только от меня зависит, насколько я позволю этой боли терзать меня.

Я не должна была позволить тому, что происходит у меня с Томасом, выбивать меня из колеи. Мне нельзя было допустить, чтобы мои тревоги по поводу того, что я слишком спешу, изводили меня.

Я попросту должна была сделать все возможное, чтобы все шло своим чередом.

Поднявшись, на онемевших ногах поплелась в свою спальню, где открыла свою шкатулку с драгоценностями, которая была со мной с детства. Потрепанные временем улыбающиеся феи поддразнивали и успокаивали меня одновременно, когда я сняла с пальца кольцо, отправив его внутрь.

Ничего не изменилось. Внутри меня ничего не оборвалось. Дыхание осталось ровным. Единственным изменением было то, что руке стало заметнее легче.

Захлопнув крышку шкатулки, я направилась в душ, где скинула с себя липкую от пота майку и трусики и еще раз дала волю своим слезам.

Девять сорок пять.

Преодолев пространство квартиры, я сняла белое хлопковое платье в подсолнухах с вешалки, где он сушилось всю ночь, и натянула его через голову. Я несколько раз оценила свой внешний вид в зеркале и постановила, что не имеет смысла особо заморачиваться с макияжем.

Томас видел меня измазанной краской и клеем, вымотанной после целого дня работы с детьми. Тем не менее, у меня еще было время, чтобы хотя бы наполовину высушить свои мокрые волосы, побрызгать цветочными духами за ушами и на запястья и запрыгнуть в свои розовые босоножки.