Чтение онлайн

Ольга Владимировна открыла для меня, что самое главное только начинается, когда я думал, что все сделано и цель достигнута. После “кульминации” (по моим прежним представлениям), когда я откидывался на подушки, готовый задремать, Ольга Владимировна начинала потрагивать, поглаживать, покусывать, поласкивать своими удивительными губами и языком, доводила меня (вернее, мое альтер эго, назовем его так) до состояния нирваны, экстаза, безумства! Я кричал, рычал, бился в конвульсиях, готов был умереть каждую минуту от наслаждения. И это после “извержения”, когда альтер эго принимало свои обычные размеры и плотность.

Никогда не испытывал, не слышал, не читал и не предполагал, что такое возможно!

Ольга Владимировна, моя нежная Оленька, открыла во мне новые, неизведанные способности. Ободренный ее пониманием и доверительностью, я, робея, начал пробовать, о чем смутно мечталось с юношеских лет и позже, когда немного узнал женщин. Она не стеснялась моих вопросов и предложений, ободряла, если я сомневался в чем-то, заверяла, что ей приятно со мной всё (подчеркнуто мной).

Я почувствовал в себе некий талант быть наедине с женщиной. И с какой женщиной! Ее мягкость, податливость, а подчас умное руководство помогли мне скинуть оковы патриархальных правил и нелепых “приличий”. У меня теперь получается приводить Ольгу Владимировну к состоянию, близкому моему. Я испытываю восторг и восхищение, когда вижу, как у нее закрываются глаза от возбуждения, как приходит первая волна, вторая, как на нее обрушивается небесный купол страсти, ее прекрасное тело содрогается в упоении, с губ срываются несвязные восклицания, она кусает подушку, бьется почти в истерике…

О-о-о-о-х! Трудно передать словами, что способна выразить только музыка. Пальцы не держат перо, руки опускаются, дыхание прерывается…

Как мне скорее увидеть ее? Где она? Не могу дождаться ее звонка!

17.

Сегодня она призналась, что давно чувствует любовь ко мне, но не решалась открыться: с детства ее приучили не говорить о сокровенных чувствах.

Боже, как я счастлив! Небо, услышь мой радостный клич: “Она любит меня!!!”

Оленька сказала, что нам надо серьезно поговорить о будущем. Что ж, я готов! Готов ко всему.

18.

Катастрофа! Нет, не с моей ненаглядной Ольгой Владимировной, Боже упаси, а с Мансардой.

Позвонила Анна Сергеевна (в последние недели я совсем забыл про нее, но любовь все извиняет), сообщила, что из Америки неожидано возвращается владелец Мансарды и просит ее освободить. Черт бы его побрал! Что ему не сидится в треклятом Нью-Йорке? Куда мне теперь деваться? Всего два дня на поиск нового жилья и переезд, а я успел обрасти хозяйством, вещами, книгами, мелочами кое-какими.

Предупредил по телефону мою дорогую Оленьку, Ольгу Владимировну. Она расстроилась, даже малость всплакнула от неожиданности. Я пообещал быстро все устроить, чтобы через пару дней мы могли бы чаевничать на новом месте…

19.

Все кончено. Пустота и беспросветность.

В спешке переезда я забыл на стене Мансарды православный календарь. Человек я не слишком религиозный, но приятно иметь в чужой стране что-то из дома. Не хотел также, чтобы незнакомый человек выкинул в мусор эту памятку о России.

Кое-как по телефону на своем убогом французском объяснил проблему и попросил разрешение забрать календарь. На мой долгий монолог человек, приехавший хозяин Мансарды, ответил только: “О’кей”, и повесил трубку.

Я мялся, сомневался, когда лучше зайти: утром, днем или вечером, наконец, решил идти прямо после звонка: он точно дома.

От меблированной комнаты, что я снял, до Мансарды – пятнадцать минут на метро. Я степенно поднялся по лестнице – российский писатель, не кто-нибудь, и постучал в хорошо знакомую дверь.

Мужской голос резко спросил в чем дело. Я начал объяснять, что мы разговаривали пол-часа назад, и что я пришел забрать мой календарь. Закончить фразу не успел – дверь приоткрылась и мужская рука протянула мне календарь.

Человека за дверью не разглядел, но сквозь узкую щель успел увидеть: на складном стуле сидела, закрыв лицо руками, Ольга Владимировна, сквозь ее пальцы струились слезы. Дверь захлопнулась, я стоял в оцепенении.

Не помню, как я вышел на улицу, где был, что делал.

Очнулся под утро у себя в номере со стаканом в руке и бутылкой водки на столе.

Пишу и пью, пью и пишу…

И плачу…

20.

В Париже объявился Томашевский. Говорит, Пари-Матч дошел до Пензы. Примчался выяснять, что за женщина сфотографирована рядом со мной.

Ольга Владимировна, Оля, Оленька… Где она? Что с ней? Помнит ли?

Мне теперь все равно…

21.

Томашевский пробует вытянуть меня из запоя, водит в сад Тюильри, Лувр, Венсенский парк. Прозит… Хожу кукла куклой с кукловодом.

Ах, Оля, Оленька…

22.

Пить перестал.

23.

Всё. Прозрел окончательно.

Вечером Томашевский потащил в “экстра-уникальное” место, где-то в узких улочках за Шатле-ле-Аль. Неприметный вход, подвал со сводчатым потолком, истертые каменные ступени, полумрак, свечи на столиках, коктейли, шампанское… В зале много мужчин, несколько женщин. Одно название подвала чего стоит: “СадоТеатр Мадам О!”

Представление началось далеко за полночь. Будоражащая музыка, полу-голые девушки в черной коже с хлыстами, бичами и прочими орудиями в руках. Стриптиз – не стриптиз, но меня впечатлило.

Некоторые мужчины разволновались, даже галстуки сняли. Потом выкатили инквизиторские пытошные станки, цепи, шипы, колеса с гвоздями… И все под музыку, с непонятными танцами-пантомимами.

Конферансье объявил: “Мадам О!” Зал буквально взорвался восторженными криками, аплодисментами, многие повскакали со своих мест, встали на стулья, чтобы лучше видеть.

В луче прожектора – женщина в очень седуктивном наряде из красной кожи, в сапогах на высоких каблуках и с хлыстом в руке. Пышные светлые волосы, лицо наполовину скрыто маской.

В танце-ритуле женщина вызвала из зала мужчину, поставила его на колени и начала стегать своим шелковым хлыстом – сперва легко, а потом сильнее. Мужчина благодарно сложил ладони и поклонился ей до земли. Женщина толкнула его носком сапога, мужчина повалился на пол. Аплодисменты.

Другой мужчина, третий… У женщины разные хлысты, кнуты, плетки, розги, даже шомпола! Мадам О хлестала, стегала, связывала, заковывала в цепи, била по щекам!… Ей благодарно кланялись, целовали руки в перчатках по локоть, стонали от восторга.