Чтение онлайн

Стафей Ермилыч умер на третий день. Хоронили его с музыкой, с флагами, по-новому. На похороны пришло много рабочих. Ольга шла за гробом подавленная. Ей казалось, что она хоронит последнее, что осталось в ее жизни.

В тот же день, после похорон, она собрала все свои пожитки, завязала в узел, окинула тоскливым взглядом избу, где прожила около пяти лет в заботах, в радости, в горе. Один Стафей Ермилыч освещал эту жизнь любовью и лаской. Теперь же в комнате было пусто и неприветливо, и все для нее стало чужим.

Муж сидел в спальне.

— Ну, Николай Стафеич, я пошла, прощай,— сказала она негромко.

Он не ответил, только слышно было, как скрипнул стул и тяжело передвинулся.

— Мне теперь здесь делать нечего, прощай.

Он не вышел из спальни. Было тихо.

Ольга быстрыми шагами пошла домой, к матери, в родное гнездо. И чем дальше она уходила от сазоновского дома, тем становилось легче и легче.

Ольга снова поступила на завод. Первое время она работала на подаче дров, потом перешла в механический цех. Когда-то здесь работал Гриша Гальцов. Тоскливо и жутковато было Ольге в первые дни. Она чувствовала себя одиноко среди мужчин. Все как-то с удивлением посматривали на нее. Странным казалось, что женщина встала к токарному станку.

Правда, в цехе была еще одна женщина — Аганя — старенькая, изношенная жизнью и трудом. Она заметала у станков стружки и сносила их в отвал. Рабочие не стеснялись при ней в разговорах, грубых шутках. Подчас шутки были и обидными для Агани: мазали ее сажей, но она свыклась со всем этим или со смехом отшучивалась, не скупясь на вольные выражения.

Но другое дело — пришла в цех женщина не такая, как Аганя, молодая, красивая, строгая. Все как-то насторожились. Кто-нибудь неподалеку забудется и выронит, по привычке, крепкое словцо. Сейчас же раздастся строгий окрик:

— Эй, ребята, поаккуратней!

Некоторые с недоверием относились к тому, что женщина приспосабливает себя к новому делу и с насмешечкой говорили:

— Хы. Еще новое дело, баба — токарь.

Другие равнодушно говорили:

— Время новое и порядки новые. Женщине — дорогу.

Но многие относились серьезно и старались Ольгу поддержать. Ей показывали, как заправлять резец, как подбирать шестеренки для нарезки винтов.

А Ольга, как голодная, набросилась на работу. Ей хотелось как можно скорей стать самостоятельным токарем. Чем больше она работала, тем глубже познавала работу станка, тем ревнивее она отдавалась этому делу. С каждым днем работа становилась понятней и ближе. Приятно кружил голову неумолчный шум цеха: посвистывание, пошлепывание в густом сплетении приводных ремней, отдаленная перекличка молотков в слесарном отделении, уверенное гудение станков и звонкое пение металла. А позвякивание вверху, у трансмиссии переводки, когда она останавливала станок или пускала его в действие, частенько напоминало ей тот момент, когда она впервые остановила станок Гальцова.

Гриша Гальцов теперь вспоминался все реже и реже. Осталось только смутное представление чего-то ушедшего, дорогого. Его вытеснил образ Павла Лукояновича Добрушина, но она старалась не думать о нем. Да она и не знала, где он, хотя слышала стороной, что жив и находится где-то на партийной работе. Подчас даже обидно было, что прошло столько времени, а он не написал ей ни строчки. Значит, забыл, и она отгоняла думу о нем.

Своего бывшего мужа она вспоминала редко. Иногда встречалась с ним. Но встречалась, как с чужим человеком, хотя каждый раз ощущала на себе его жадный взгляд. Но и тут было непонятно — то ли он сожалеет, то ли затаил злобу. Раз она видела его на базаре. Он стоял пьяненький в группе зевак и, стукая себя в грудь, громко говорил:

— Мы знаем цену себе. Нас сейчас в грош не ценят, но мы еще покажем себя... Кто первый за винтовку взялся, когда надо было защищать советску власть?! Мы!.. А вы попрятались за женины юбки, гадский род!

Черный высокий рабочий спокойно доказывал ему, но Николай не слушал.

— Ты замолчи. Знаю я тебя, кто ты таков.— И он обозвал рабочего похабным именем.

Тот сплюнул и отошел:

— Иди... ударник!.. — крикнул вслед ему Сазонов,— В мастерской у тебя снаряды не рвутся. Герой!

В другой раз она встретилась с ним лицом к лицу. Он загородил ей дорогу и, окинув вызывающим взглядом, проговорил:

— Здравствуй!

— Здравствуй, Николай Стафеич,—спокойно ответила Ольга.

— Гордая стала.

Он хотел взять ее за руку, но Ольга отстранилась от него.

— Мне поговорить с тобой надо.

— У нас с тобой все переговорено. Нового ты ничего мне не скажешь.

Николай с жадным любопытством разглядывал ее. Перед ним будто стояла не Ольга — его бывшая жена, с которой он прожил почти пять лет, а незнакомая женщина. Она мало изменилась. Лицо ее, почти нетронутое временем, стало свежее и мягче, крепкий румянец играл на упругих щеках. Взгляд карих больших глаз был спокойный, независимый. Что-то уверенное и твердое обозначалось в тонких чертах ее лица и во всей ее стройной похудевшей фигуре.

— Ых-х — простонал Николай, сжав кулаки, и скрипнул зубами.

Ольга отстранилась от него и быстро пошла прочь.

— Вот как!.. — грубо крикнул он ей вслед,— не хочешь даже разговаривать... Ну, ладно, припомним...— он цинично выругался.

Ольга пришла домой молчаливая и взволнованная. Лукерья, заметив в ней перемену, стала расспрашивать, что случилось. Ольга не хотела говорить, но горечь обиды вылилась помимо воли.

— Боюсь я его, как огня,— проговорила Лукерья.— Кабы он что-нибудь с тобой не сделал... Любит он тебя. Тоскует, а ты его до себя не допускаешь.

— Хороша любовь, хороша тоска,— хмуро сказала дочь.

Шли дни. Ольга крепче и крепче врастала в новую среду. Как-то незаметно прошли еще три года, давшие ей много нового: она начала самостоятельно работать на токарном станке. В цехе появилось еще несколько женщин. Тут и там можно было видеть женские косынки. У фрезерного станка работала Соня Перевалова, смуглолицая, безобидная, полная сил девушка. Неподалеку, у строгального станка работала Арина Ивановна Шурышкина. Это была высокая сухопарая женщина, с желтым строгим лицом. Она носила на голове черную косынку, которую спускала чуть не до бровей. Никто не знал, сколько ей лет, да она ни с кем и не разговаривала о жизни. Она внушала к себе неприязнь. И Ольга ее не любила. Где бы Шурышкина ни появлялась, всюду приносила она с собой настороженность и скуку. Примолкал веселый говор, угасал смех. Эта сухая женщина была одинока всюду: и на работе, и на улице, и на собраниях.

Больше всех Ольга любила в цехе Шурку Кудрявцеву. Это была маленькая, подвижная, как ртуть, девушка. Лицо у ней было круглое, румяное, нос маленький, немного вздернутый, глаза узенькие, веселые. Темнозолотистые, пышные волосы непослушно выбивались из-под красной косынки. Молодых рабочих она называла: Петь-ша, Ваньша. А те, в свою очередь, звали ее Шурша. Кудрявцева работала на маленьком станке, неподалеку от Ольги. Звонкий, разливчатый смех и бойкий говорок Шурки далеко были слышны в цехе. Ольге нравился ее простой, бесхитростный характер, хотя она частенько бывала безалаберна, и многое у нее выходило шиворот-навыворот.