Чтение онлайн

— Он живет здесь тайно...

— А будто я не понимаю, золотко мое. Ты бы думала, да не говорила мне. У нас все будет в порядке. Я знаю... Для дела... Угостить-то, поди, нечем у нас такого дорогого человека, Оля...

Эту ночь Ольга спала тревожно. Она часто просыпалась и чутко прислушивалась к каждому звуку. На улице бушевала метель, дергала за ставни окон, шумела, высвистывала в расщелинах унылую песню. Несколько раз Ольга вставала, подходила к окну и, притаив дыхание, слушала. Но, кроме непрерывного гула ветра, ничего не было слышно. Плохо, должно быть, спал и Стафей Ермилыч: он возился, кашлял. Зато крепко на полу спал Добрушин. И Ольга радовалась.

Заревел первый гудок на заводе. Стафей Ермилыч поднялся, оделся впотьмах.

— Я пошел, Оля, запри за мной. Да спи спокойно, теперь никто не придет.

Но Ольга уже больше не ложилась. Она с нетерпением ждала рассвета.

Добрушин не просыпался.

Как только забрезжил тусклый зимний день, Ольга тихо оделась, на столе оставила записку: «Я пошла туда. Вас затворила на замок. Будьте покойны, я скоро возвращусь».

На улице похолодало: и теперь уже валил не мокрый снег, а шумно вздыхал буран, сметал с крыш и с глухим воем гнал по улице снежную пыль, наметал к заборам косы. Ольга торопливо шла к матери.

— Мама, я к тебе, есть дело большое и серьезное,— были первые слова ее, когда она вошла в избу.

— Какое? — пытливо смотря на дочь, спросила Лукерья.

Ольга не знала, с чего начать. Какое-то недоверие коснулось ее сердца. Она тихо повторила:

— Дело серьезное, мама. Ты поможешь мне?

— Да ты не тяни, говори, что стряслось?

Помолчав, Ольга спросила:

— Ты ведь любишь Павла Лукояныча?

— К чему это?.. Да как такого человека не любить...

— Так вот, он придет к тебе сегодня... Сейчас он у меня, но у тебя ему будет лучше. К тебе никто не ходит. Он у тебя поживет дня два, три... Ладно?.. Только знаешь, мама, если узнает кто — погубим человека, дело погубим и сами погибнем.— Она вплотную подошла к матери, говорила полушопотом прямо ей в лицо.— Потом... потом сюда могут к нам придти люди... Ты не должна об этом никому говорить... Мы должны сделать все для Павла Лукояныча... Это наше общее дело...— Ольга испытующе и строго смотрела на мать.— Ну, чего ты молчишь?.. Мама!.. Ты испугалась?

— Нет, я не испугалась... Что ты, доченька... Раз это нужно...

— Нужно... Понятно все? Ну, так я пошла... Вечером я, может быть, к тебе приду. Стукну три раза...

Ольга так же быстро вышла, как и вошла.

На базаре, возле почерневшего от времени тесового здания обжорки, уже толпился народ. Где-то надсадно выла шарманка. Кто-то кричал:

— Кому рубаху? Не зевай, дешовка, налетай!

Около возов женщины ругались с продавцами!

У стенки обжорки за ветром сидел слепой гармонист и пел. Уныло гудела его двухрядка и вторила печальному напеву.

Слепой казался уже пожилым. Обожженное морозом лицо было подвязано грязным платком. На голове была шапка с опущенными ушами, на руках — рваные рукавицы. Он торопливо перебирал белые пуговки клавишей гармоники. Голос его показался Ольге знакомым.

Слепого окружила кучка зевак, у ног его стояла деревянная чашечка и лежала колода потрепанных карт. В чашку бросали бумажные деньги. Слепой нащупывал их, брал и совал запазуху.

Ольга судорожно сжимала в кармане свернутую записку Добрушина. Слепец замолчал, поставил гармонику возле себя. Люди понемногу рассеялись. Только один мальчик стоял и, ежась от холода, с любопытством смотрел на гармониста.

— Дядя, сворожи-ка мне,— сказала Ольга, пытливо всматриваясь в слепца.

— А чего тебе сворожить?

— Да про судьбу мою.

— Ты мне на дух скажи, красавица, все тайны сердца твоего.

Слепой взял карты, поднял одно ухо шапки и повернул голову. Ольга наклонилась к его уху и прошептала:

— Первая Моховая, номер двадцать первый. Сегодня в восемь.

Слепой, улыбаясь, согласно кивал головой.

— Пусть сам угадает, а так каждый может,— крикнул мальчик.

Ольга не обращая внимания, продолжала шептать.

— Пароль: «безбородый».

Ольга незаметно сунула в руку слепого бумажку и на шаг отошла от него.

Слепой взял карты и, подняв глаза вверх, стал по одной карте выкладывать их к себе на колени, ощупывая каждую.

— Получишь ты письмо, красавица, из казенного дома... и радостное письмо... А скоро, скоро ты будешь среди друзей своих и получишь вести большие. Потеряла ты своего любезного, не печалься. Жив он и здоров... Ну, а вот одну тайность нельзя при людях говорить... Я чую, что возле тебя народ любопытствует. Наклонись ко мне, красавица, я тебе на дух скажу.

Ольга сдвинула назад шаль, открыла ухо и наклонилась к слепому.

— Павлу скажи, что люди все по местам...— прошептал слепой.— Все в порядке. Что он говорил, все узнано...— и уже громко продолжал: — Верно ли я говорю, красавица?

— Немного верно.

— Ну вот. Будешь богата и будешь счастлива, а твой благоверный вернется к тебе.

Ольга, счастливо улыбаясь, подала слепому рублевку и отошла от него. Она издали слышала, как он снова запел под гармонику тягуче, печально:

Когда немного погодя, Ольга подошла снова к обжорке, слепого на месте уже не было. Она его догнала у входа на базар. Он медленно шел, нащупывал ногами и палкой землю, за спиной висела на ремне его гармоника. Ольга прошла мимо него и оглянулась. И опять что-то знакомое ей почудилось в его лице. Ей казалось, что, если бы он открыл глаза, она сразу узнала бы его.

Ольга торопилась домой. Она шла и думала о том, как обрадуется Добрушин тому, что она так удачно выполнила его поручение. Ей было весело, хотелось даже тихонько запеть. Ни шум бурана, ни жгучий ледяной ветер, который осыпал лицо колющим снегом, не трогали ее.

Не доходя квартал до своего дома, она испуганно остановилась. Возле их дома толпился народ, и ей показалось, что ворота их двора раскрыты. Было мгновение тревожного раздумья. Идти или нет? Она решила идти. Подойдя ближе, он увидела, что тревога ее напрасна. Люди стояли возле дома соседа Денисова и о чем-то жарко спорили. Какая-то женщина сердито проговорила, отходя:

— К чорту баран, да и ободран.

— В чем дело?— спросила Ольга.

— А ты иди-ка, да и посмотри.

Возле палисадника Денисова в канаве лежал человек, полузанесенный снегом. Из-под снега торчали тупые носки серых валенок. Ольга наклонилась над канавой и отшатнулась. Из-под снега высовывалась голова Попки Голубкова. Всклокоченные рыжие его волосы побелели. Лицо было цвета льдины. Впадины глаз и щек были запорошены снегом и казалось, что на лице застыла злобная усмешка.

К Ольге подошел Денисов — высокий бородатый мужик.

— Под окном мертвое тело, а мы ничего не знаем. К нам придираются,— хмуро сказал он.— А мы что, обязаны торчать на улице да караулить? Странно. Чорт его сюда принес, рыжего пса... Странно... Попка Голубков. Знаешь его, Ольга Савельевна?..

— Слыхала.

— Ну-у, гадина... Ушли где-то по лошадь... Странно! Кокнули должно быть, а может самогоном, а то денатуратом обожрался, свалился и замерз. Странно! С вечера-то было тепло, а к утру-то, видишь, как погода взъярилась.