Чтение онлайн

Она зачем-то понюхала свои ладони и содрогнулась: сколько ни мой, они, должно быть, навсегда сохранят запах сигарет и перегара, исходящий от чужого спящего мужика, с которым она познакомилась вчера поздно вечером в гостиничном баре, а проще говоря – он ее там снял. И даже имени его она не запомнила, да, собственно, и не стремилась запомнить – зачем? Что бы это изменило? Помогло бы избавиться от кольца? Ничто, ничто уже не сможет ее от него избавить, ничто не сможет спасти! И тот, от кого воняло сигаретами и перегаром, он был ей нужен вчера вечером лишь потому, что она ну никак не могла оставаться одна – со своими неотвязными мыслями, также замкнувшимися в ненавистное кольцо, и с этой дрянью – массивным крюком в небрежно побеленном потолке гостиничного номера, с которого ее так и подмывало снять дешевый, легкомысленный пластмассовый шар.

Крюк, косо вделанный в пыльную лепную розетку, притягивал ее блуждающий взор все чаще и чаще, и в конце концов она стала смотреть на него непрерывно. После того как Марина осознала окончательную и бесповоротную закольцованность мира, ее больше ничего не интересовало так, как простенький расчет из области сопротивления материалов: выдержит ли крюк?

К счастью, Марина не была конструктором, который мог бы сразу, на глазок, определить: да, этот толстый литой крюк выдержит. Можно не сомневаться.

А началось все примерно неделю назад, на дне рождения единственного сына, когда выпившая шампанского и разомлевшая Марина, поглаживая по плечу дохаживающую последнюю неделю беременности невестку, спросила, как решили назвать ребеночка.

– А чего тут думать? – Сын, уже изрядно нагрузившийся, смотрел на Марину через стол точно такими же, как у нее, серыми прозрачными глазами и улыбался. – Чего тут думать, мать? Конечно Антон!

Радужные круги поплыли перед глазами, и Марина внезапно почувствовала то, что наверняка чувствует боксер, пропустивший прямой удар в челюсть. Антоном звали бывшего мужа – того самого, который и женился на ней только потому, что она уперлась и не согласилась сделать аборт, и который ушел от них после трех лет безобразной жизни. И даже появившийся на свет Сашка интересовал его не больше, чем прошлогодний снег. Ее рука дрогнула, и она поставила фужер на стол, поправила выбившуюся прядь волос и заставила себя улыбнуться.

– А почему Антон?

– Ну как же, я Александр Антонович, а отец мой – Антон Александрович, дед – Александр… Антонович? Да! Стопудово! Прослеживаешь связь поколений? Надо поддержать. Традиция, мать.

Марина хотела вдохнуть и почему-то не смогла. Воздух не пошел в легкие. Одновременно ей захотелось закричать, заплакать, бросить на пол фужер с недопитым шампанским, но вместо этого она улыбнулась откинувшейся на подушки, отечной и покрытой пигментными пятнами невестке:

– Положить рыбки, Олечка?

Олечка помотала головой – она только-только получила диплом врача и всегда лучше всех знала, чем нужно питаться. Накрытый свекровью, специально взявшей для этого два отгула, богатый стол она игнорировала. Рыбку есть было категорически нельзя, потому что ее неизвестно где выловили, и кто знает, какой завод сливал в реку, где жила эта рыбка, бог знает какие отходы. Мясо кишело гормонами и глистами. Яйца и сливочное масло употреблять было невозможно из-за холестерина, холодец – тем более. В свежих помидорах копились какие-то соли, а уж помидоры маринованные были и вовсе чистая отрава. В колбасе – красители и глутамат натрия. В майонезе ничего живого отродясь не было, но зато присутствовали эмульгаторы и загустители. Питалась Олечка преимущественно кашами, хлебом и фруктами.

Невестка протянула руку, взяла из вазы крупное, красное, с восковым налетом, произведенное, скорее всего, в Польше по интенсивным технологиям яблоко и с хрустом его надкусила. Яблоко было именно произведенным, а не выращенным, потому как такие нечеловеческих размеров яблоки обычным способом вырастить невозможно. Марина, окончившая биофак и всю жизнь имевшая дело с растениями, могла бы порассказать Олечке, что вырастить такое красивое яблочко без единого пятнышка и червоточинки можно, только опрыскивая деревья не менее шестнадцати раз, да еще и накачивая землю химикатами, – могла даже перечислить, какими именно. Но Марина не делала этого, потому что тогда остались бы лишь каша и хлеб. Да и сына и будущего внука было жалко.

Круги перед глазами сменились тупой болью в затылке и висках, и она поняла, что подскочило давление. Потихоньку выбравшись из-за стола, Марина добрела до ванной и, не думая о том, что от укладки ничего не останется, обильно смочила виски и лоб холодной водой.

– Мариш, ты чего?

– Ничего, Вась… Голова что-то…

– Анальгину попросить?

– Не надо. Пойдем лучше домой, а?

– Рано еще. Неудобно. Да и дома что делать? Футбол я уже пропустил…

Муж Вася был святая простота и свет в окошке и достался Марине явно случайно, потому что мужей таких не выпускали, наверное, уже лет пятьсот. Он был не какой-нибудь там ширпотреб, а явно антиквариат и штучная работа, суперприз, выигранный ею дуриком по трамвайному билету. Вася не курил, пил очень умеренно, да и то только в гостях, и Сашку растил как родного. Да он и был ему родным, родней некуда. И ни разу за двадцать с лишком лет, прожитых бок о бок с Мариной и сыном, не заикнулся, что хорошо бы и кровных детишек завести.

Основательно забытый и даже, можно сказать, похороненный очень глубоко в Марининой памяти бывший, Антон, к детям, как оказалось, был совершенно равнодушен, но процесс воспроизводства, как говорится, очень ценил. За три года обоюдных мучений Марина сделала четыре аборта; последний из них, неудачный, и лишил ее способности родить Васе наследника. Но Вася был истинным праздником души: писал какие-то мудреные программы, смотрел раз в месяц футбол, потому что такова была обязанность мужчины, безо всякой обязанности любил Сашку и, тоже раз в месяц, в одно из воскресений, прихватив сына, ездил с друзьями на рыбалку. Все остальное время он был полностью и целиком Маринин.

– Ну что ж… Домой так домой.

Он заглянул в кухню, где мать Ольги, их сваха, готовясь подавать горячее, шумно перемывала в мойке посуду, обвязав фартуком тучное тулово, а сват споро перетирал тарелки, и вежливо попрощался. В единственной комнате уже танцевали, придвинув стол к стене, и Ольга гнала курящих друзей своего мужа на лестничную площадку. Вася улыбнулся, помахал сыну рукой и подхватил под руку уже одетую жену – ему показалось, что Марина вот-вот упадет в обморок. С ней такое уже бывало – и от духоты, и от переутомления.

Дома он заботливо уложил Марину в постель, подоткнул одеяло, принес лекарства от давления и головной боли, погладил жену по ноге и, раз уж не досталось именинного торта, отправился в кухню пить чай с булкой. Потом он лег рядом с женой и очень быстро уснул, а она всю ночь ворочалась с боку на бок, переживая предательство сына. К утру она поняла, что случившееся вчера вечером было не предательством единственного ребенка, а справедливым возмездием.

Ведь помимо мужа Антона у Марины когда-то была и свекровь, которая слезно просила не называть ребенка Александром, потому что по странному – а теперь Марине казалось, что вовсе и не по странному! – стечению обстоятельств первого мужа свекрови тоже звали Александром. И этот Александр чем-то обидел бывшую свекровь так, что обида за долгие годы не рассосалась и не поросла быльем. И маленький мальчик Александр был никогда не отпадающей коростой на никогда не заживающей ссадине. Но Марина была молодая и глупая, и имя это было у нее любимое. Антон не возражал и даже, помнится, что-то такое сказал, как вчера Сашка… Что-то такое… Она мучительно попыталась вспомнить, что же именно сказал тогда, двадцать шесть лет назад, ее первый муж, но слышала только голос своего родного сына. Своей кровиночки, которую она назвала, как сама захотела… И теперь вот Сашка назовет сына Антоном. Создаст традицию. Даже не создаст, а поддержит, потому что она сама, она сама!.. «А потом Сашка бросит Ольгу», – вдруг почему-то подумалось ей. Почему? Этого она не смогла бы объяснить. Да, и Антон вырастет, женится и назовет сына Сашкой. Кольцо. Все движется по кольцу. Когда-то, давным-давно, она обидела свекровь, а теперь она сама свекровь, и родной сын плюнул ей в лицо.

Весь следующий день она провела, как сомнамбула, – не помнила, что делала, не чувствовала вкуса еды, не заметила, как в автобусе выронила перчатку… Подруга Тамара ее не поняла – хоть и сама вырастила сына без отца, но Маринину проблему посчитала высосанной из пальца, слюнявой рефлексией:

– Да пусть как хочет, так и называет!

– Да пойми ты, Томка, он ведь нам даже алименты не платил! – Марина чувствовала, что говорит не то, но четко выразить мысль не давало ее слишком сложное устройство.