Чтение онлайн

Тамара же была простой, но надежной, – и именно эта противоположность характеров и сплачивала их все годы дружбы. Но Тамару можно было пронять только сугубо материальными доводами вроде алиментов – так же, как крепкую крепостную стену мог пробить только окованный железом таран, но никак не ветер, пусть даже и ураганный. Однако брошенный Мариной камень в виде алиментов оказался не тем, что могло пробить брешь.

– Ну и что? Мой урод тоже не платил. Живы же, здоровы. У тебя Васька компьютерный гений, вон сколько заколачивает. Мало вам, что ли? Да и вообще, лишь бы ребеночек здоровенький был…

Марина пустила в ход последний аргумент:

– А если твой Валерка сына именем бывшего мужа назовет?

– А какая разница? Имя как имя. Как захочет, так и назовет. – Тамара пожала мощными плечами.

В отличие от Марины, жалеющей у себя в теплице каждый хилый росток и признающей право любой былинки на жизнь, была она вообще толстокожей, как и ее любимые суккуленты, секцию которых она вела, и тонкие нюансы от нее ускользали. Тамарина жизнь была четкая, яркая и простая, как детская книжка-раскраска.

Вечером Вася стал приставать с расспросами – заметил и припухшие глаза, и севший голос. Он, сущий ангел, по какой-то случайности упавший на землю, и чаю с малиной принес Марине, устроившейся в кресле, и пледом ее укрыл, и выспросил-таки у жены, что с ней не так. Однако же поскольку он был не человек, а ангел, советы его для обычной жизни не годились, а посоветовал Вася объяснить сыну, как ей будет тяжело, если ребенка назовут так, как он решил, и какое облегчение она испытает, если имя внуку выберут другое. Или с Олей поговорить. Ничего Вася в жизни не понимал, ни в чем, кроме своего компьютера, не разбирался. Если Марина Сашку попросит не называть внука Антоном или, чего доброго, обратится с этой просьбой к Ольге, тогда уж как пить дать именно так и назовут. Это как с продавщицей, торгующей яблоками. Если не просить, а стоять с каменной рожей, то положит хорошие, а если заискивать или, не дай бог, пальчиком тыкать, то непременно наорет, еще и гнилье сунет. Да и не привыкла Марина просить. Но Вася настаивал, и Марина пошла к детям.

Жили они недалеко – две остановки трамваем вверх по улице и от перекрестка пешком вглубь микрорайона. Купила мандаринов – «Слава тебе, Господи, что ничего не знаю о том, как их выращивают где-то там, в Марокко или Испании, – сказала себе Марина. – Может быть, и сами, без всякой химии растут. И собирают их простые и веселые крестьяне, и всегда там светит солнце, такое же яркое, как мандарины, и всегда лето. А у нас все в сером, черном и коричневом цвете, и вечная слякоть – то заканчивается зима, а весна никак не начнется, то сразу за весной начинается осень». На ней самой были темно-серая куртка и черные сапоги, и зонт в руках коричневый. И зачем она его купила, когда можно было взять красный? Марина не смогла ответить на этот вопрос.

Сашки не было дома, открыла ей невестка. Приняла кулек с мандаринами, пригласила свекровь в комнату. Посидели, поговорили ни о чем – вернее, говорила Ольга: о том, что цитрусовых ей категорически нельзя и что УЗИ чрезвычайно вредно делать беременным, а глупым бабам непременно хочется сразу узнать, кто у них там – мальчик или девочка. Да и зачем делать, облучаться, если каждая будущая мать, прислушавшись к себе, сама может определить. Вот она, Ольга, абсолютно точно знает, что у нее будет мальчик…

Марина слушала, поддакивала, кивала, и чем дольше сидела, тем яснее понимала, что ни о чем она Ольгу просить не станет. И ничего ей сейчас не скажет из того, что уже приготовила, отрепетировала, повторяла всю дорогу до их дома – две трамвайные остановки вверх по улице и дальше по слякоти, по снежной каше, в серой куртке и черных сапогах, с коричневым унылым зонтом; мимо пустых песочниц, деревьев в бисерной мороси, покосившихся скамеек, грибков, которые заботливые дворничихи весной подправят, подкрасят, самосвал привезет свежий желтый песок, и его насыплют поверх загаженного за зиму местными кошками, и здесь будут играть дети, и Ольга за руку приведет сюда маленького Антона…

К этому неродившемуся Антону нужно было привыкать уже сейчас. И со всем этим нужно было как-то жить. Марина поплелась обратно домой, так и не дождавшись сына с работы и ничего не сказав невестке. Дома было как-то спокойнее, что ли. Дома был Вася – сидел в своей крохотной клетушке без окон, переделанной из кладовки в кабинет, стучал по клавишам компьютера, что-то мурлыкал. Она тихо пробралась в кухню, поставила чайник, включила телевизор и позвонила Томке. Чайник, тихо сипя, кипел, телевизор бубнил, Вася стучал в кладовке по клавишам, Тамара рассказывала ей последние университетские сплетни. Все было почти как всегда, вернее, все выглядело как всегда, и Марина понемногу успокоилась.

А на следующий день ее послали на эту злосчастную конференцию. Конференция была так себе – для галочки. И городок был на редкость скучный, райцентр, никаких тебе достопримечательностей, которые могли бы хоть чуть-чуть отвлечь, и кирпичная серая гостиница, на вид точно такая же, как и пятиэтажки вокруг, и совершенно некуда было себя девать после того, как конференция закончилась.

И то, от чего она пыталась сбежать, отгородиться домашним уютом, чайником, телевизором, телефоном, Васей, наконец, вечером таки догнало ее, и она некрасиво, по-свински напилась в баре. А потом так же некрасиво и по-свински изменила Васе. И все только потому, что в комнате была лепнина на низком потолке – серые от пыли, толстые гипсовые листья, собранные в похоронный венок, и из трех лампочек две не горели. И торчал из этих поганых листьев прочный, очень прочный на вид железный крюк с зазубриной посередине, изученный ею за несколько часов смотрения с кровати до мельчайших деталей. До него можно было легко дотянуться со стула, но Марина боялась вынести стул на середину комнаты, боялась, и поэтому пошла в бар, и напилась, и проснулась в чужой комнате.

Где-то там, дома, в другой, как бы не существовавшей никогда жизни, остался Вася – чистый, домашний, в просторной клетчатой рубашке, в синих любимых джинсах с латками, которые он сам и нашивал, и чайник, и телевизор, и Томкин голос в трубке… Здесь же были только крюк, и стул с написанным краской инвентарным номером, и незнакомый мужик с чужим запахом, с торчащими из-под одеяла пальцами ног, чужими пальцами из-под чужого одеяла…

Конференция – гостиница – бар – мужик – крюк – конференция. Кольцо все сильнее стискивало Марину в железных объятиях, и выбраться уже не было никакой возможности. Все, все было ненужно, нереально – и эта конференция, и гостиница со спящими в каждой комнате чужими людьми, людьми с написанными на них инвентарными номерами, с короткими, холодными, сиротскими одеялами, не прикрывающими чужих, холодных, мертвых пальцев…

Марина отбросила пропитавшееся слезами полотенце и вытерла мокрые щеки краем мохнатого свитера – умываться нужно было идти в общий с соседним номером санузел, и нужно ли было умываться, когда так прочно, так косо и призывно торчал в гипсовом венке крюк? Пояс махрового халата был хороший, крепкий, только какой-то неудобный, и она все еще вертела его в руках, когда сообразила: он не затянется как следует, этот пояс, нужно что-то другое.

Лихорадочно, как будто теперь нужно было очень спешить, она вывалила на кровать все вещи из своей дорожной сумки, стала перебирать их одну за другой, но ничего подходящего не находила. Наконец она засмеялась, как человек, нашедший после целого дня поиска верное решение: колготки – что может быть лучше? Торопясь, она стянула их с ног и маникюрными ножницами отрезала один чулок. Петля вышла как-то сама собой, и скользила она прекрасно.

Абажур никак не хотел сниматься, что-то его удерживало, наверное какие-то провода. Перерезать их маникюрными ножницами Марина, всю жизнь боявшаяся электричества, не рискнула и потому просто очень сильно дернула. Лампа осталась у нее в руках, и освободившийся крюк как бы придвинулся и смотрел на Марину сверху, и заглядывал в глаза, и манил, и звал, и обещал, что все закончится сразу и быстро: и конференция, и гостиница, и бесконечная зима, и чужой человек, имени которого она, к счастью, так никогда и не узнает…