Чтение онлайн

И вот, в конце 60-х гг. мы узнали, что А. Д. Сахарова отлучили от «ящика» и он переходит вновь в теоретический отдел ФИАНа. Так начались наши личные контакты. Два обстоятельства, сопровождавшие этот переход, казались необычными. Во-первых, Андрей Дмитриевич отказался от предложения создать свою группу, а сказал, что будет пока работать один и по мере надобности будет обсуждать и сотрудничать с теми или иными физиками. Рушилось традиционное представление об академике как главе большого коллектива (или хотя бы сектора). Во-вторых, Андрей Дмитриевич согласился не инициировать разговоры на политические темы в отделе. Это вынужденное решение, конечно, было продиктовано большой любовью к отделу и заботой о том, чтобы в тех довольно сложных условиях сохранить отдел как целое, не допустить распада большого научного коллектива.

И, я думаю, отдел отплатил ему в меру своих возможностей. Во всех газетах в 1973 г. печатались письма и выступления с осуждением действий А. Д. Сахарова. Одно из таких писем было предложено подписать и сотрудникам отдела. Об этом парторг отдела в силу формальных обязанностей персонально информировал каждого сотрудника. Но подписей не появилось.

После высылки А. Д. в Горький в 1980 г. заведующий отделом академик В. Л. Гинзбург обратился к президенту АН СССР академику А. П. Александрову, указав на целесообразность научных контактов сотрудников отдела с А. Д. Сахаровым. Потребовалось много дополнительных усилий и в результате было получено решение о поездках сотрудников отдела в Горький. Так у меня в шкафу (а я был тогда заместителем заведующего отделом) появилась стандартная канцелярская папка с надписью «А. Д.», в которой по настоянию В. Л. Гинзбурга я складывал все материалы по пребыванию А. Д. в Горьком.

Этот период подробно описан во многих статьях сборника. Документы приведены в Приложении IV. Вряд ли можно и нужно перечислять все те «мелкие» проблемы, которые возникали при организации этих поездок, но об одной из них я упомяну. То время наглядно характеризует хотя бы тот факт, что даже посланный мной в Горький без какого-либо официального разрешения запрос о годовом отчете по научной работе вызвал негативную реакцию чиновников, которые еще не привыкли к мысли, что А. Д. Сахаров остается сотрудником нашего отдела. Важность этих отчетов трудно переоценить, так как они показывают, что даже в неимоверно тяжелых условиях Андрей Дмитриевич продолжал работать и интересоваться наукой. Убедить в этом было не так-то просто — официозная пропаганда была настолько сильна, что даже от некоторых физиков я слышал скептические высказывания о его творческой активности и «научной мощи». Поездки в Горький помогали развеивать этот скепсис. Хотя условия жизни там были явно не лучшие (например, в мае 1983 г. во время нашей поездки мы везли из Москвы в Горький приготовленные Еленой Георгиевной сумки-термосы с продуктами), но меня приятно удивило, что на мой вопрос о посылке дополнительной научной литературы Андрей Дмитриевич ответил, что он получает ее так много, что не успевает всю просматривать. Надо сказать, что руководство отдела специально позаботилось о том, чтобы через ВИНИТИ в Горький посылались копии оглавлений необходимых журналов и затребованных Сахаровым статей. А. Д. сохранял живой интерес ко всем физическим проблемам и его вопросы поражали меня тем, что они как бы напоминали диполь — либо об основополагающих идеях, либо о «заземленных» числовых результатах и оценках. Лишь потом я понял, что технические промежуточные детали он восстанавливал сам или же черпал из литературы, не тратя на них время при обсуждении.

И вот он вернулся в Москву. «Горьковская папка» была закрыта. Сахарова захватил вихрь политической деятельности, но по вторникам мы часто встречались на семинаре отдела. Не хотелось отнимать его время. Но однажды организаторы научной конференции во Франции попросили узнать, сможет ли А. Д. прибыть туда. Он очень хотел принять в ней участие, и авиабилеты держали готовыми до последней минуты, но оказалось, что необходимо выступить на митинге, и он отказался от поездки [78] . Перед нами был все тот же человек, благорасположенный к людям, с открытой душой и твердой волей.

И еще один эпизод. Гонения закончились. А. Д. Сахарова избрали членом президиума АН СССР. Ученый секретарь института попросил меня подготовить справку о научной и общественной деятельности Сахарова. Собрав имевшиеся у меня материалы, я сделал первый набросок такой справки. Будучи уверен в точности изложения биографической части и научных работ А. Д., я в то же время сомневался в полноте и точности моих формулировок относительно его публицистической и общественной деятельности. Позвонив и договорившись о встрече, я в тот же вечер поехал домой к А. Д. на улицу Чкалова. Он очень внимательно просмотрел написанное и, действительно, не меняя ничего в первой части, практически заново переписал раздел об общественной деятельности. Поражало, насколько тщательны и продуманны были его формулировки, какое большое значение он придавал фактологии и избегал патетических высказываний. А ведь речь шла о судьбоносных предложениях, каждое из которых могло бы сыграть заметную роль в истории не только нашей страны, но и всего мира. Он лишь кратко пояснял мне, что стояло за этими скупыми формулировками. И все это происходило на простом, будничном фоне российской жизни — Елена Георгиевна делала творог из принесенного кефира (готового творога в магазинах достать было уже непросто).

Эти контрасты — удел России. Яркая палитра красок на сером фоне. Величие мысли и долготерпение в повседневной жизни. Прижизненные гонения, освистывание и посмертное возвеличивание. Думал ли он, что его жизнь станет еще одной демонстрацией этого? Наверное, думал.

В период сумбурного расцвета горбачевской перестройки среди ученых бродила идея (или быть может прогноз) что создание двухпалатного парламента, в частности профессиональной палаты типа сената будет способствовать принятию правильных решений в политике и экономике. Одним из центров активности в то время был Новосибирский Академгородок. Летом 1988 года тамошние ученые приняли смелое по тем временам решение попытаться избрать в качестве «сенатора» А. Д. Сахарова. Они, как им казалось, контролировали избирательные участки в Академгородке и не боялись подтасовок при подсчетах голосов. Плюсы от такого избрания сводились бы к следующему: во-первых у сенатора будет хорошая трибуна, что позволит доносить свои идеи до большего числа людей. Кроме того при удачном стечении обстоятельств сенатор будет иметь небольшой секретарский штат, что позволило бы А. Д. разгрузиться от технической стороны правозащитной деятельности, которой он все равно занимался. Мои друзья в Новосибирске были готовы выдвинуть А. Д. Однако им хотелось получить согласие, или хотя бы не категорический отказ Сахарова. Мой друг и коллега Гриша Сурдутович попросил меня попытаться выйти на Сахарова и провести с ним неофициальную часть переговоров. По моей просьбе Леня Литинский представил меня А. Д.

Мы прибыли на Чкалова. Сославшись для полноты картины, что моим учителем был Юрий Борисович Румер, я изложил А. Д. существо предложения и аргументацию, приведенную выше. Сахаров поблагодарил за предложение и в довольно мягкой форме отказался. Причины отказа были таковы: «Что касается трибуны, то несколько лет назад она действительно была очень нужна. Сейчас же я имею неограниченную трибуну за рубежом. Да и здесь я могу опубликовать практически все, на худой конец обратившись к Горбачеву». «Кроме того я считаю, — сказал А. Д., — что одна из самых главных задач депутата — это конкретная помощь тем сотням тысяч избирателей, которые его избрали. У них будут протекать крыши или их будет обижать местное начальство и т. п. Я по своему характеру не могу быть в стороне от таких повседневных забот. Еще одна трудность это значительная удаленность от Новосибирска».

Еще пообсуждав, в какой мере наличие помощников сможет скомпенсировать удаленность, я посчитал все аргументы изложенными и собрался уходить, тем более, что в дверях появилась следующая смена посетителей.

Из смысла разговора следовало, что это конкретное предложение Сахаров слышал в этот раз впервые. Но его ответы были глубоко и всесторонне продуманы. Уже тогда это произвело на меня большое впечатление. Казалось, что этот человек предвидел содержание разговора до его начала, успел изучить и обдумать все смежные проблемы. Впоследствии это впечатление лишь усилилось.

Год спустя мне довелось еще раз участвовать в тематической беседе с А. Д. В это время в Москве находился с визитом американский физик из Лос-Аламоса Джон Трэйвис. Он занимался компьютерными суперпрограммами для изучения реальных последствий аварий, включая взрывы на атомных станциях. Джон, которого неофициально звали Джеком, посетил ряд институтов, занимающихся аналогичной проблемой. Он вынашивал идею начать международное сотрудничество в области безопасности атомных станций, где такое сотрудничество выглядело естественным. В России в это время наблюдался всяческий интерес к безопасности АЭС. Он был вызван Чернобылем в полном соответствии с поговоркой о грянувшем громе и крестящемся мужике.

Мы с Джеком довольно много обсуждали проблему, стараясь нащупать возможности для научных контактов между учеными двух стран. Джеку пришла в голову идея поговорить об этом с Сахаровым. На этот раз я позвонил Сахарову сам, напомнил о своем прошлом визите и спросил, возможна ли встреча с такой тематикой. Сахаров спросил: «Где вы сейчас находитесь и когда сможете приехать?»

Через час мы сидели в комнате Андрея Дмитриевича и вели разговор, в котором в отличие от первой встречи я мог участвовать профессионально, а не только с общечеловеческих позиций. Кратко концепция Сахарова была следующей. Человечество в будущем не сможет прожить без атомной энергетики. Однако, оно поторопилось с началом атомной эры. В научном плане готовность имеется. Но в плане безопасности это далеко не так. Ряд аварий на атомных станциях, особенно Три Майл и Чернобыль — тому свидетельство. Эта преждевременная активность поставила всю проблему в очень тяжелое положение. Еще одна крупная авария — и атомная энергетика полностью себя дискредитирует.

В этих условиях единственный выход — ввести мораторий на атомную энергетику лет на двадцать-тридцать. Недостаток энергии на такое время в глобальном масштабе можно скомпенсировать, введя повсеместно энергосбережение. Кроме того, уже сейчас нужно начинать широким фронтом исследования по полностью безопасному, например подземному, расположению атомных станций. За это время, глядишь, подоспеет техническая высокотемпературная сверхпроводимость, что позволит стратегически располагать станции в местах, слабо пригодных для жилья. Можно выполнить и условия по геологии в зоне расположения станций, чтобы даже в случае аварии не было опасности для окружения. Я заметил, что вопрос не столь прост, например сразу видно что подземное расположение затрудняет решение вопросов охлаждения. Сахаров сказал: «Я не предлагаю готового решения. Вопрос действительно очень трудный и я это сознаю. Но во-первых интуиция говорит мне, что он разрешим и во-вторых, и это главное, другого решения я вообще не вижу. В самом деле, какую бы хитрую систему безопасности вы ни создали, найдется еще более хитрая ошибка или случайность, которая ее обойдет. Это лишь дело времени. Я считал бы необходимым убедить человечество, что рисковать больше нельзя. На мой взгляд подземное расположение — единственное ответственное решение. Оно имеет еще и то бесспорное преимущество, что значительно легче будет решаться вопрос о выводе станций из эксплуатации и их последующем долговременном консервировании. А по этому последнему вопросу знания специалистов находятся на девственном уровне.