Он между нами жил… Воспоминания о Сахарове
Шрифт:
Можно было бы предложить следующую последовательность действий. На первом этапе необходимо принять международное соглашение о полном запрещении наземного строительства новых атомных станций (аналогичное запрету наземных испытаний). На следующем этапе одновременно развивать альтернативные источники энергии и энергосбережение и закрывать существующие наземные станции. И лишь когда будет принята и опробована конструкция подземного варианта станции, можно начать широкое развитие атомной энергетики».
Андрей Дмитриевич считал, что сейчас было бы очень полезным совместные действия ученых двух стран. Джек сказал, что это очень интересно и по возвращении в Штаты он поговорит о возможности взаимодействия со своим директором. Сахаров был в хорошем расположении. На прощанье сделали несколько снимков, которые по счастью сохранились.
Быстротечная жизнь распорядилась так, что обсуждавшееся взаимодействие никогда не состоялось, во всяком случае с этими участниками, однако в деталях продуманное предложение Андрея Дмитриевича до сих пор кажется мне наилучшим. Я посчитал для себя необходимым изложить его достаточно подробно еще и потому, что оно не является общепризнанным и более того не разделяется большинством профессинальных специалистов по атомной энергетике. Представляется, что обдумывание в деталях и всесторонне каждого предложения является одной из самых сильных черт, характерных именно для Сахарова. Интересно, что это свойство отнюдь не обычное. Оно вообще не типично для ученых, которые по роду своей работы стараются сузить а не расширить проблему.
Быть может, редкое объединение в одном человеке стремления предельно сузить проблему для ее решения и предельно расширить для выяснения ее применимости в реальной жизни есть одна из главных причин той выдающейся роли, которую суждено было сыграть Сахарову в физике и истории.
В. Ф. Дьяченко
Все было впереди…
Каждый день, глядя в окно, вижу на горизонте Востряковское кладбище.
И вспоминаю пятидесятые годы. Мальчишкой, только что кончившим университет, попадаю в институт (теперь ИПМ им. Келдыша), организованный для математического обеспечения объекта, где создавалось ядерное оружие. Андрей Дмитриевич был у них явным теоретическим лидером, уже академиком, выглядел старше своих лет. Я смотрел на него снизу вверх, почтительно и однажды даже попытался подать ему пальто. Он сделал вид, что ничего не заметил, мне стыдно до сих пор.
Запоминаются не столько факты, сколько впечатления от них. Поэтому писать воспоминания опасно. Слишком много они говорят об авторе.
Есть легенда, что среди нашей компании Андрей Дмитриевич предпочитал контактировать со мной. Может быть. Я помню только его неизменную доброжелательность. Никогда не удивлялся моей неграмотности, ценил искренность. Язык физиков я до сих пор воспринимаю плохо, но когда говорил Андрей Дмитриевич, я понимал абсолютно все. Последние десятилетия мы практически не встречались, но мысленные дискуссии, особенно по «безумным» идеям, я вел именно с ним.
Все любили его. Были тайные завистники, но врагов не было. Многим, не мне, он казался не от мира сего. Это была маска, чтобы не приставали нахалы. Был абсолютно нормален, хотя не припомню его с рюмкой в руке, не говоря уже о сигарете. Зато писал и правой, и левой рукой, причем совершенно одинаковым почерком. Спортом вряд ли занимался. Но спортсмен из него вышел бы отличный — неудачи только возбуждали его.
Однажды ехали на поезде, который почему-то не довез нас до объекта. Добирались по лесу на такси, потом на какой-то подозрительной дрезине. Авантюризм всей ситуации доставлял Андрею Дмитриевичу явное удовольствие. Он шутил, называл Я. Б. Зельдовича пиратом, обсуждал проблему нелегального проникновения на объект.
На фоне безукоризненной, суховатой корректности Ю. Б. Харитона и бесцеремонной рациональности Я. Б. Зельдовича особенно ясно проступала конкретная человечность Андрея Дмитриевича. Он умел незаметно сделать простой потрясающий комплимент: «Ваш график, Володя, с пятой областью я запомнил на всю жизнь. Он же был первый».
Позднее многие называли политические идеи Андрея Дмитриевича наивными. Это несправедливо. Просто он относился к обществу, власти и т. д., как к объективной реальности, данной нам, к сожалению, в ощущении. И умел гениально сочетать человеческий подход к отдельному человеку с научным к обществу и его системам. Как-то я попал на совещание в министерство по плану испытаний «изделий». Начальство — Курчатов, Завенягин — молчит и молчит, лишь два слова в конце — выбран самый дубовый вариант. Я потрясен такой «пнёвостью», все удивлены. Все, кроме Андрея Дмитриевича. Он даже, кажется, доволен, как ученый, получивший экспериментальное подтверждение своих представлений.
Мне повезло. В начале поприща попасть в уникальную ситуацию — остров в океане серого застоя, который представляет наша наука.
Мы были молоды и талантливы. Все было впереди…
Г. П. Дюрр
Письмо М. С. Горбачеву
10 июня 1986 г. проф. Г. П. Дюрр передал через Советское посольство в Бонне приведенное здесь письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС М. С. Горбачеву. Приблизительно через месяц, 8 июля 1986 г., Г. П. Дюрру, также через посольство, сообщили о положительной реакции на это письмо со стороны М. С. Горбачева. Указывалось на возможное положительное решение. В декабре того же года А. Д. Сахаров вернулся в Москву.
Господину Генеральному секретарю КПСС
Михаилу Горбачеву
Москва, СССР
10 июня 1986 г.
Глубокоуважаемый господин Генеральный секретарь,
Я хотел бы обратиться к Вам по делу Андрея Сахарова. Мне известно, что до меня это уже делали многие. Я не знаю непосредственных причин его принудительного пребывания в Горьком, но должен усиленно подчеркнуть, что многие граждане ФРГ и особенно те, кто искренне поддерживает разрядку между военными блоками, весьма обеспокоены неразрешенным «делом Сахарова». Я не могу исключить себя из числа этих граждан. Я прекрасно понимаю, что там, где нет взаимного доверия, весьма затруднен, а то и просто невозможен разумный и взвешенный диалог, и что шагам навстречу друг другу может помешать недобросовестная политическая пропаганда. Мое обращение также вызовет у Вас недоверие, возможно, еще и потому, что я происхожу из страны, которая в прошлом принесла Вашей родине так много страданий, смерти и разрушений. Но мне кажется, что именно этот страшный опыт войны, последствия которой в полной мере разделила и моя страна, особенно тесно связывает наши две страны, несмотря на то, что в той войне они были противниками. Позвольте мне перед тем, как я перейду непосредственно к моей просьбе, несколько шире развить эту мысль.
Все части Европы, как Восток, так и Запад, объединены мучительным опытом последней войны в едином глубоком желании — чтобы Европа никогда больше не стала театром военных действий. Более того, перед лицом оружия массового уничтожения, которого достаточно, чтобы несколько раз истребить все человечество, всем нам неизбежно придется, наконец, взяться за ум и впредь разрешать свои конфликты не давлением, силой и войной, а другими средствами — если мы хотим иметь шанс на выживание.
Существенный элемент обезвреживания конфликтов и улаживания недоразумений — конструктивный диалог между людьми, разделенными границами стран и блоков. В интенсификации этого диалога ученые могут сыграть важную роль. Несмотря на все внешние противоречия нашего мира, ученые до сих пор составляют единую группу, в которой еще царит взаимное доверие, в которой еще прислушиваются друг к другу, в которой критика еще воспринимается как помощь в поиске решений, а не как проявление соперничества. Поэтому так важны тесные контакты между учеными. Они могут послужить зародышем для всеобщего доверия, особенно при условии, что ученые при этих контактах не будут ограничиваться чисто научно-техническими вопросами, а смело возьмутся за самые сложные и неотложные проблемы современности. Прежде всего, это обеспечение устойчивого мира.
Часто встречаясь с советскими коллегами как в Советском Союзе, так и вне его, я понял важность более глубокого и более детального проникновения в представления собеседника. Только это позволяет понять его опасения и правильно интерпретировать его действия. Если нам не удастся увеличить степень доверия между народами мира, особенно между двумя мировыми державами, то все наши усилия предотвратить войну окажутся бесплодными. Потому что любые научно-технические меры позволяют в лучшем случае лишь удлинить бикфордов шнур, но не предотвратить катастрофу. На это способны только политические меры, а они в конечном счете основываются на доверии. Но там, где нет доверия, невозможно установить его указом. Надо начинать там, где ростки доверия уже имеются.
Чтобы помочь этим росткам, необходимо поощрять сотрудничество между странами, направив его прежде всего на те проблемы, которые обе стороны считают общими. Такими мне кажутся, например, огромные экологические проблемы, угрожающие нашему здоровью и пропитанию, или проблема долгосрочного снабжения энергией, для решения которой, видимо, понадобятся совершенно новые подходы, проведение которых потребует огромных технических усилий. В отношении этих проблем все мы, все страны, и Восток и Запад, находимся в одной лодке. Поэтому нам придется участвовать в разрешении этих серьезных проблем, а сотрудничество в этих совместных проектах поможет разрушить взаимное недоверие.
Для такого процесса сотрудничества требуется время, и прежде всего — атмосфера разрядки. Идущее сейчас укрепление фронтов и безудержная военная эскалация разрушают всяческие основы для конструктивного процесса сближения. Это столь опасное для человечества развитие событий необходимо любой ценой остановить.
С глубоким интересом, господин Генеральный секретарь, я ознакомился со множеством Ваших конструктивных предложений по постепенному радикальному сокращению стратегического наступательного оружия, демонтажу ядерных ракет средней дальности, по уничтожению всяческого химического оружия. Я знаю также и о постоянно продлеваемом Вами моратории на подземные ядерные испытания. Все это дает мне и другим людям надежду, что в конце концов еще возможно даже за пять минут до рокового часа поменять курс, предотвратить падение человечества в пропасть. Меня крайне волнует и огорчает тот факт, что западные правительства пока проявляют мало интереса к Вашим предложениям. Я, как и многие другие, не могу этого понять. Конечно, взаимное недоверие понять можно. Все мы заражены им, это приходится принять как факт. Но не надо лелеять это недоверие как вечный фетиш. Почему, спрашиваю я себя, никто не использует возможность пойти Вам навстречу? Почему не хотят изучить Ваши предложения, разобраться в том, какие преимущества они могут дать обеим сторонам? На самом деле, сейчас многое свидетельствует о том, что у западных правительств просто отсутствует политическая воля к этому, поскольку преобладают иные интересы. Меня глубоко впечатляет то упорство, с которым Вы, господин Генеральный секретарь, несмотря на прохладное и отрицательное отношение западной стороны, продолжаете свой прежний курс. Мне кажется, что такое разумное и целенаправленное поведение завоевало для Вас немало симпатий в Западной Европе. Хотелось бы пожелать, чтобы Вам и впредь удавалось сохранять продемонстрированное до сих пор достоинство и терпение, чтобы продолжался Ваш политически плодотворный путь, несмотря на недоверие со стороны Запада и сомнения в Вашем собственном лагере.
В прошлом я активно занимался вопросами укрепления мира, особенно той ролью, которую могут сыграть в этом ученые и их организации. (Я был одним из инициаторов первого западногерманского конгресса «Ответственность за мир» в Майнце в июле 1983 г., участником международных Пагуошских конференций и Пагуошских рабочих групп, одним из основателей научной группы проекта «Ориентированная на стабильность политика безопасности», созданной в Мюнхене под эгидой Общества имени Макса Планка, Немецкого научно-исследовательского общества и Объединения немецких ученых, научным консультантом при слушаниях бундестага ФРГ и в его комиссиях по вопросам исследования космоса и по стратегической оборонной инициативе, ответственным организатором и одним из инициаторов междисциплинарного курса лекций в немецких университетах и высших школах о науке и проблемах обеспечения мира, и автором множества статей по проблемам мира.) В связи с этим я поддерживаю контакты и с Комитетом советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы при АН СССР, который объединяет 25 выдающихся и активных ученых под руководством Евгения Велихова, вице-президента АН СССР. У меня были случаи конструктивных и стимулирующих бесед с этой группой. Такие беседы будут продолжаться и впредь.
Позвольте мне после этих несколько затянувшихся предварительных замечаний вернуться собственно к теме моего письма, касающегося А. Д. Сахарова.
Сахаров знаком мне лишь издали, как коллега по международным физическим конгрессам, проходившим в СССР за последние двадцать с лишним лет. В последние годы он разрабатывал проблемы в рамках теории гравитации и физики элементарных частиц, близкие мне по моим научным интересам. В дальнейшем я высоко оценил его проницательные и критические замечания по проблематике защиты мира. Но некоторые его более поздние высказывания, например в его письме, направленном моему коллеге американскому физику Сиднею Дреллу (у нас оно опубликовано в газете «Цайт» от 24.06.1983 г.), я не могу принять полностью и с удовольствием поспорил бы об этих высказываниях с их автором не только в письмах, но и устно.
Теперь я хотел бы высказать две настоятельные просьбы:
— Прошу Вас предоставить Сахарову возможность возвратиться из Горького в Москву, чтобы там, в своем прежнем окружении, в контакте со своими прежними коллегами и друзьями, он мог бы работать над интересующими его физическими проблемами;
— Прошу Вас способствовать приему Сахарова в Комитет советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы, чтобы он, с его огромными знаниями и большим опытом мог участвовать в критическом рассмотрении проблем защиты мира и в связанных с ними международных дискуссиях.
Простите мне смелость моего обращения. Меня побудила к нему Ваша новая решимость улучшить шансы на мир в нашем мире. Я убежден, что такой смелый шаг в деле Сахарова станет крайне важным сигналом для всего мира, а для многих — еще одним явным знаком того, что Вы искренне стремитесь создать лучший и более устойчивый мир.
В. С. Имшенник
Эпизод правозащитной деятельности
Речь пойдет главным образом об одном из многих судебных процессов, которые устраивались, а, точнее говоря, разыгрывались у нас в стране, когда брежневское руководство партии и страны возвращало наше общество на рельсы тоталитарного режима. Иллюзии оттепели 60-х гг. уже рассеялись, ее небольшие демократические завоевания отбирались одно за другим. На общем фоне уныния и покорности А. Д. Сахаров представлялся нам, как мне теперь помнится, одиноким и загадочным противником «строя развитого социализма», имеющим очень мало шансов на успех. Двумя годами раньше событий, о которых ниже пойдет речь, я уже читал его выступление о современном мире, в котором говорилось о бесплодных попытках добиться единства разобщенного мира. А. Д. Сахаров оценивал число жертв сталинского террора в 12 миллионов человек, явно занижая тогда эти страшные цифры. Еще помню, что бесстрастный и осторожный тон мыслителя казался мне не соответствующим ужасному масштабу преступлений против своего народа и всего человечества. Ведь были более яростные борцы против режима, но брежневское правление быстро с ними расправлялось, либо высылая из страны, либо отправляя в тюрьму или в ссылку.
Теперь немного об истории моего знакомства с А. Д. Сахаровым десятилетием раньше. В 1955 г. я был направлен работать на закрытый объект, только что созданный на Среднем Урале в окрестностях городка Касли [79] . До этого около трех лет после окончания физического факультета МГУ мне пришлось работать физиком-теоретиком в Обнинске, в Физико-энергетическом институте, по нынешнему названию. Сам институт в основном был занят разработкой энергетических ядерных реакторов, важным этапом которой стал пуск в 1954 г. первой в мире атомной электростанции на 5000 кВт электрической мощности. Группа, в которой я работал, никакого отношения к этой тематике не имела, занимаясь под личным руководством директора института Д. И. Блохинцева некоторыми частными задачами ядерного оружия. К 1955 г. мы в основном справились с поставленной перед нами задачей, и группа была ликвидирована, но научные связи с основными центрами этой тематики уже возникли (нас посещали Я. Б. Зельдович, Д. А. Франк-Каменецкий и другие ведущие ученые, а Д. И. Блохинцев неоднократно бывал «где-то» на совещаниях), и, переехав на Урал, я попал в центральное «русло» тематики из нашего «ручейка». Сразу скажу, что только на Урале я узнал о роли А. Д. Сахарова. Выполняя там теоретические и расчетные работы, я то и дело «пересекался» с работами (с отчетами!) А. Д. Сахарова. Не входя в иные подробности, отмечу заимствованную мною у него идею о существовании некоторого автомодельного решения, которое я детально разработал, написал статью и… поехал к нему в гости. Меня рекомендовал А. Д. С. мой тогдашний непосредственный начальник Юрий Александрович Романов, один из ближайших сподвижников А. Д. С. и тоже ученик Игоря Евгеньевича Тамма. А. Д. представил эту статью в ДАН СССР, которая после трудных перипетий с рассекречиванием все-таки была опубликована (ДАН СССР. 1960, т.131, с. 1287). Конечно, я тогда чувствовал себя в присутствии Андрея Дмитриевича, непревзойденного физика-конструктора и глубокого физика-теоретика в области ядерного оружия и сопредельных научных направлений (управляемый термоядерный синтез, магнитная кумуляция, мюонный катализ и т. д.), скромным учеником и последователем. Я был горд и счастлив, что он одобрил мою работу, даже пригласил однажды к себе домой. Помню, что дело было летом. Семья А. Д. Сахарова, видимо, уехала в отпуск, а в коттедже (мы побывали на первом этаже) царил большой беспорядок. Под ногами валялись детские игрушки, всюду лежали стопки старых газет, одежда висела на гвоздях, кое-как вбитых в стены. Но мне было понятно, что Андрею Дмитриевичу, занятому колоссальными задачами физики и техники, не до бытовых мелочей. Кстати, это конкретное впечатление дополнялось всегда его подчеркнуто скромным отношением к своей одежде, внешнему виду, окружающим условиям существования. Наше уважение к нему, искренне прошу поверить, от этих внешних черт только росло и крепло. Ведь мы были детьми трудного военного времени и, так или иначе, были воспитаны в духе аскетизма и фанатизма.
79
Теперь официальное название города Снежинск, название этого научного учреждения ВНИИТФ.
В те далекие времена, следует подчеркнуть, никаких сомнений в необходимости нашей работы по созданию отечественного термоядерного оружия, наверно, ни у кого из нас не было, — во всяком случае у меня. Мы соревновались с заокеанскими учеными в постижении секретов природы и в создании чудовищной техники ядерного оружия. Осмелюсь утверждать, что А. Д. Сахаров вплоть до начала 60-х гг. тоже был в этом вполне убежден. А мы, естественно, брали с него пример, а также с других наших научных лидеров. Не могу не вспомнить в связи с этим светлый образ Кирилла Ивановича Щелкина, главного конструктора нашего уральского института.