Чтение онлайн

Понять устройство советской системы нелегко. Помню, как во время нашего разговора в августе 1978 г. Сахаров сказал, что это трудно даже тем, кто в живет СССР.

Андрей Сахаров был удостоен норвежской Премии за свободу слова в 1979 г. В 1981 г. он стал почетным доктором по физике университета в Осло, а в 1986 г. был избран действительным членом Норвежской академии наук и литературы.

Ровно семь лет назад, в дни голодовки Андрея Сахарова и его жены Елены Боннэр, когда все мы боялись за их жизнь, президент Норвежской академии наук и литературы академик и профессор истории Скодвин, академик и профессор права Анденес и ректор университета в Осло академик и профессор медицины Валер обратились к президенту АН СССР академику Александрову с предложением прибыть в Москву. Они собирались говорить о состоянии Сахарова и его жены. Ответа долго не было, и наконец он пришел: «Нет». Это, увы, исторический факт. Обращение властей с Сахаровым останется мрачной страницей истории науки.

Сахаров с женой были в Норвегии один раз — в конце июня 1989 г. Почти через 14 лет после присуждения ему премии норвежский Комитет по Нобелевским премиям мира устроил обед в его честь. По счастливому совпадению Борис Альтшулер, близкий друг и помощник Сахарова, находился тогда в Осло и присутствовал на обеде. Во время пребывания в Норвегии Сахаров неоднократно выражал глубокую обеспокоенность развитием событий в своей стране.

Я хочу воспользоваться случаем и на этой конференции, в духе Сахарова, как частное лицо, обратиться к лауреату Нобелевской премии мира 1990 г. Михаилу Горбачеву, который должен 5 июня этого года отправиться в Осло и прочитать там Нобелевскую лекцию:

«Я глубоко обеспокоен ростом антисемитизма в Вашей стране и Вашим упорным молчанием по поводу этого весьма болезненного явления. Меня тревожит будущее более чем 2000 отказников, все еще ожидающих разрешения на выезд из Советского Союза. Их удерживают фактически в качестве заложников, в большинстве случаев под вымышленным предлогом, будто их отъезд нанесет ущерб безопасности государства. Меня тревожит, что до сих пор неизвестна судьба Рауля Валленберга. Я озабочен погромами, которые в эти дни обрушились на армян.

Я надеюсь, что лауреат Нобелевской премии Мира Михаил Горбачев найдет способ положить конец антисемитизму, позволит отказникам покинуть Советский Союз, сообщит нам, что случилось с Валленбергом, и защитит армян».

В заключение я хотел бы выразить своё восхищение силой и мудростью Елены Боннэр.

Писать об Андрее Дмитриевиче Сахарове сейчас, во второй половине 1990 г., очень трудно: боишься нагородить красивых небылиц. Я постараюсь говорить только о том, что помню отчетливо. К сожалению, память сохранила обрывки, часто случайные.

Мы вместе учились на физическом факультете МГУ в 1938–1942 гг. Он был нашим сокурсником. Таким же, как и все мы, но немножко и не таким. Андрей был очень доброжелателен, отношения были ровные и товарищеские. Но что-то все-таки заставляло относиться к нему по-особенному. В память врезался один эпизод. Был у нас на втором курсе физический кружок. Вел кружок Сергей Григорьевич Калашников, в ту пору доцент физического факультета. Мы выступали с рефератами. Калашников называл всех нас по именам или по фамилиям. И только к Андрею Калашников обращался по имени и отчеству. Почему? Отец Андрея был видным физиком, автором задачника, по которому мы учились. Но представить себе, что именно по этой причине Калашников так уважительно обращался к Андрею, конечно, невозможно. Должна была быть другая, неизвестная мне причина. Об этой причине я не задумывался; тем не менее воспринимал такое обращение к Андрею без удивления. Действительно, Андрей внушал нам особое уважение.

Перед войной мы заканчивали третий курс. 23 июня 1941 г., сдав последний экзамен весенней сессии, я отправился в Краснопресненский райком партии записываться добровольцем. На фронт меня не послали, а определили в Краснопресненский истребительный батальон. В батальоне было много студентов МГУ, в основном историков и биологов. Мы надели военную форму и поселились в пустой школе. По ночам располагались в секреты среди могил Ваганьковского кладбища: считалось, что вражеские агенты с этого кладбища будут сигнализировать немецким летчикам. Днем несколько часов спали, а потом учили уставы и чистили винтовки. В городе появлялись редко. Через некоторое время меня демобилизовали. Как объяснил начальник штаба батальона капитан Лукьянов, есть приказ, подписанный Сталиным, — студентов-физиков старших курсов отправить на доучивание. Теперь я понимаю, что в неразберихе тех дней приказ (если он и существовал) не мог быть полностью выполнен. Несколько наших сокурсников, очень хороших ребят, в октябре 41-го года погибли в рядах народного ополчения (среди них помню Леню Соколова, Петю Васильева-Дворецкого).

Когда я в сентябре оказался на факультете, то выяснил, что всех наших студентов, которые в августе оставались в Москве и подходили по состоянию здоровья (возможно — и по анкетным данным), забрали в Военную академию им. Н. Е. Жуковского. Дальнейшего набора студентов-физиков в Академию уже не производили. Многих ребят по тем или иным причинам в августе в Москве не оказалось. Они в большинстве и попали в конце года в Ашхабад, куда эвакуировался Московский университет. Где был в августе-сентябре Андрей, я не знаю. В Москве я его не встречал.

Я ушел из Москвы 16 октября, в день хорошо известной всеобщей городской паники. После некоторых мытарств в середине декабря 1941-го попал в Ашхабад. В Ашхабаде в тот момент были профессора, доценты и только несколько студентов. Однако уже через неделю прибыл большой эшелон. Приехало много студентов нашего курса, ребят и девушек. Хотелось бы назвать Кота Туманова, Юру Иордана, Петю Кунина, Леона Белла, моих ближайших товарищей. Этим же эшелоном приехал и Андрей Сахаров.

В общежитии наши кровати — Андрея и моя — стояли рядом. Наверное, по этой причине мы с ним много в Ашхабаде контактировали.

Как же проводились занятия на нашем последнем, четвертом курсе? Университет располагался в здании Ашхабадского пединститута, в пригороде Кеши. Учебный план был перекроен на военный лад. Нам предлагалось кончать университет по одной из двух специальностей: «Оборонная электросвязь» или «Оборонное материаловедение». Спецкурсом по специальности «электросвязь» была теория колебаний, а по специальности «материаловедение» (если мне не изменяет память) спецкурсы — магнетизм, рентгеноструктурный анализ. Физиков-теоретиков, естественно, не готовили. Андрей формально кончал по специальности «материаловедение». Читали нам два общих теоретических курса — электродинамику и квантовую механику. Электродинамику очень доходчиво читал доцент В.С.Фурсов. Квантовую механику, несколько театрально — доцент А. А. Власов. Лекции мы посещали аккуратно.

Помню, что после занятий Андрей приходил в общежитие, садился на свою кровать и, устремив взгляд в бесконечность, — думал.

Разговаривали мы с Андреем только о физике. На другие темы, бытовые или военно-политические, Андрей не резонировал. Разговаривать с Андреем было трудно. Он говорил медленно и отрывисто. Не всегда я улавливал связь между его высказываниями. Тем не менее общение с Андреем дало, насколько оказалось для меня доступным, очень много в понимании физики. В частности, это коснулось квантовой механики. Книг у нас практически не было, и постигать физику можно было только на основе лекционного материала. Обсуждение с Андреем некоторых квантовых эффектов (в том числе, помню, туннельного эффекта) многое разъяснило мне в квантовой механике. Андрей умел додумывать до конца.

Как-то А. А. Власов в качестве упражнения предложил мне рассмотреть распространение радиоволны по волноводу. В те годы эта задача не была нам известна. У меня упорно получалось, что фазовая скорость распространения волны зависит от частоты. Результат представлялся мне ошибочным. Я многократно возвращался к расчетам и не мог получить правильного, как мне казалось, ответа. Наконец, я поделился своими сомнениями с Андреем. В своем стиле Андрей тихо подумал, глядя в бесконечность, и уверенно сказал, что дисперсия должна иметь место. После этого я доложил свои расчеты А. А. Власову. Анатолий Александрович сказал мне: «А у Вас пойдет!» Но я-то понимал, что «пойдет» не у меня, а у Андрея.