Чтение онлайн

Другая, важнейшая черта Андрея Дмитриевича — абсолютная раскрепощенность мышления, отсутствие для него каких-либо незыблемых авторитетов, каких-либо незыблемых догм, кроме догм нравственных. Тот же Игорь Евгеньевич говорил: «Сахаров рассматривает любую проблему так, как если бы перед ним был чистый лист бумаги, и потому делает удивительные открытия». И это не имело ничего общего с нигилизмом или высокомерием. Андрей Дмитриевич умел слушать и уважать мнение собеседников. Но выслушав всех, изучив все, что было известно, и переработав в своем мозгу всю полученную информацию, он не попадал под чье-либо влияние, а выносил свое собственное суждение, которое и было для него решающим. Именно этим определяется его поразительная способность уклоняться от исхоженных троп и для каждой задачи находить свой наиболее адекватный подход и путь решения.

И еще одна характерная черта Андрея Дмитриевича — абсолютно точное соответствие слов и мысли. Многие обращали внимание на то, что он говорит, как бы с трудом подбирая слова. В каком-то смысле так оно и было: он действительно тщательно подбирал слова, чтобы они максимально точно соответствовали тому, что он думал и хотел сказать. Несомненно это было взаимосвязано и с четкостью самого мышления. А с другой стороны, я думаю, глубоко присущее Андрею Дмитриевичу чувство собственного достоинства, так же как и уважение к слушателям, не позволяло ему жонглировать словами, делать непродуманные высказывания, говорить что-то, когда сказать нечего, а тем более словами прикрывать или приспосабливать к собеседнику свои мысли. Он всегда говорил правду и только правду, а иначе, по-видимому, просто не умел. И еще. Мне кажется, что Андрей Дмитриевич совершенно четко представлял себе и свои возможности, и свое значение как в науке, так и в обществе. Но в сочетании с его незыблемыми этическими нормами это осознание давало ему не чувство превосходства над окружающими, проявлений которого у него никто и никогда не видел, а, наоборот, воспринималось им как некий возложенный на него долг, а иногда и крест.

«…Для меня представляются главными принципы, которые владели Игорем Евгеньевичем — абсолютная интеллектуальная честность и смелость, готовность пересмотреть свои взгляды ради истины, активная бескомпромиссная позиция — дела, а не фрондирование в узком кругу». Это уже слова самого Андрея Дмитриевича об Игоре Евгеньевиче. Но с не меньшим основанием они могут быть отнесены к нему самому. И несомненно также, что с этими чертами — раскрепощенностью мышления, осознанием своей значимости и глубочайшей внутренней порядочностью — неразрывно связана и та несгибаемая, несокрушимая сила духа, которая так поражала всех в этом мягком, предельно деликатном человеке.

Диапазон его научных интересов очень широк. Однако бросается в глаза одна общая черта всего, что он делал: он неизменно ставит перед собой только наиболее крупные цели, хотя на пути к их осуществлению решает и множество конкретных задач. В целом же это либо проблемы общечеловеческой значимости, либо наиболее принципиальные вопросы основ мироздания. Перечислю лишь некоторые примеры. Общеизвестна его роль как создателя водородной бомбы. Нравственный аспект этой проблемы он сам обсуждал неоднократно, и я не буду на этом останавливаться. Но значительно меньше известно неспециалистам, что в те же самые годы он предложил и детально разработал идею использования управляемого термоядерного синтеза, как наиболее радикального пути решения стоящих перед человечеством энергетических, а частично и экологических проблем. Уже в самые последние годы жизни он предложил программу кардинального решения проблемы безопасности ядерной энергетики, а также указал возможность предотвращения массовой гибели людей при наиболее разрушительных землетрясениях.

Не менее впечатляющи масштабы и оригинальность его результатов в области фундаментальной науки. Достаточно упомянуть работу по так называемой «индуцированной гравитации», представляющую собой, по существу, попытку увязать воедино силы всемирного тяготения, управляющие поведением материи в космических масштабах, включая всю Вселенную в целом, и силы, действующие на микроскопическом уровне, определяющие свойства атомов, атомных ядер, да и самих элементарных частиц.

Другой не менее яркий пример — предсказание возможной нестабильности протона, простейшего строительного «кирпичика» любого атомного ядра, а, следовательно, и всего окружающего нас материального мира. Эта идея о взаимопревращении протона и других элементарных частиц позволила впервые понять, каким образом в процессе эволюции возник и развился именно тот конкретный «протонно-электронный» мир, в котором мы живем и продуктом которого сами являемся.

Как и некоторые другие идеи Андрея Дмитриевича, эти две работы были поначалу восприняты снисходительно, как некая форма чудачества, которую может себе позволить великий человек. И потребовалось свыше 10 лет, чтобы они стали входить в науку, как нечто само собой разумеющееся. Сегодня это самый передний край современной физики, и хотя многое еще неясно, конкретные варианты теорий меняются и еще будут меняться, но принципиальная значимость всего этого направления, так же как и пионерская роль Андрея Дмитриевича в постановке этих вопросов не подлежит переоценке.

Я не буду больше говорить о других конкретных работах Андрея Дмитриевича, среди которых есть как знаменитые, уже состоявшиеся, так и пока еще загадочные. Многое из того, что он сделал, уже прочно вошло в науку и в жизнь. Некоторые его идеи породили целые направления современной физики и техники. Другие еще ждут своего часа, оставаясь как бы его завещанием современной физике и вызовом нынешнему и последующим поколениям физиков и инженеров.

Благодарю вас за внимание.

Чтобы писать о Сахарове — общественном деятеле или гуманисте, нужно не только располагать достаточным фактическим материалом, но и обладать моральным правом на суждения и оценки. Ни того, ни другого у меня нет. В то же время для попытки рассказать о Сахарове-физике некоторые основания я имею. Это и принадлежность к той же школе теоретической физики Мандельштама-Тамма с ее особыми научными, педагогическими и гражданскими принципами, и 20 лет совместной работы в Физическом институте АН СССР — ФИАНе, и многочисленные дискуссии в связи с неоднократным пересечением научных интересов. Вместе с тем, тесных научных контактов, которые привели бы к совместным публикациям, у нас с Андреем Дмитриевичем не было. Поэтому данный очерк содержит взгляд на Сахарова-физика хотя и с близкого расстояния, но все же несколько со стороны (без малейшей попытки дать общую характеристику «феномена Сахарова — ученого» [80] ).

С А. Д. меня роднило и сходное начало научной биографии — оба мы прошли стадию конверсии от инженера оборонного завода до физика-теоретика (он сразу после войны, я десятилетием позже). Именно тогда, в середине 50-х гг., А. Д. невольно вмешался в мою жизнь, приблизив ее счастливый поворотный момент. К тому времени Игорь Евгеньевич Тамм добился решения высокой инстанции о моем переводе с горьковского завода, где я работал, в ФИАН. Однако заводское начальство не спешило выполнять это решение. И неизвестно, сколько бы длилось такое состояние, если бы однажды я не услышал от своего Главного: «Знаешь, я решил тебя не задерживать. Тут на днях мне рассказали о физике Сахарове, он тоже начинал инженером-оборонщиком, а потом таких дел наворотил в науке, что в 30 лет стал академиком. Ты, конечно, не Сахаров, но черт вас, физиков, разберет..!»

Имя Сахарова, встретившееся мне в списке новоизбранных академиков, никак не ассоциировалось с человеком, которого я не мог не видеть еще в 40-е гг. на семинарах Тамма, но который не привлек тогда внимания из-за предельной неброскости своего поведения (и моей неспособности оценить глубину его вопросов и реплик). Знакомство с А. Д. — на первых порах заочное — началось с моего появления в ФИАНе и приобщения к теоротдельческому фольклору, одним из главных героев которого и был А. Д. К образу Сахарова-ученого немало добавили и оттиски его ранних работ, а также тетрадки с конспектами прочитанных им работ в сопровождении очень нетривиальных комментариев. Все это было свалено в кучу в шкафу и, к несчастью, погибло при пожаре в теоротделе в 60-е гг.

Очное же знакомство состоялось где-то в начале 1955 г. Из-за тогдашней нашей тесноты я работал за столом Тамма, перебираясь на диван при знакомом звуке перестука каблуков (Игорь Евгеньевич медленно подниматься по лестнице не умел). Искать себе иное пристанище мне приходилось лишь при появлении Очень Важного Лица, каковым однажды и оказался А. Д., сопровождаемый охранником. Нужно сказать, что когда в свое время мне пришлось делать доклад в присутствии А. Н. Фрумкина, я адресовался более представительному из двух незнакомых мне людей, ошибочно приняв его за академика. Однако на этот раз такого промаха быть не могло — настолько значительным и одухотворенным был облик одного из гостей. «Сегодня я видел живого молодого Достоевского», — было сказано мною вечером.