Чтение онлайн

– Ненужный риск, Алексей Прокофьевич: а вдруг в окно влетит снаряд? В подвале надежней.

Резонно. Берест подошел к окну. Совсем рассвело. Напротив массивный прямоугольник серого здания, пробитого и опаленного снарядами, с громадным куполом. Почти все стекла повыбиты, железный каркас крыши – как решето. Массивные закопченные колонны, широкая лестница с развороченными ступенями довершают мрачную картину…

Так вот ты какой, рейхстаг!

Замполит уже знал его историю. С 1871 года здесь размещался угодный кайзеру парламент. В прошлом веке одним из его депутатов был соратник Маркса Вильгельм Либкнехт, а в нашем – сын Вильгельма Карл, который вместе с Розой Люксембург возглавлял немецкий пролетариат в революции 1918 года. Депутатами рейхстага были и Клара Цеткин, и Эрнст Тельман. В 1932 году Клара Цеткин как старейший депутат, открывая заседание рейхстага, призвала создать единый фронт борьбы с фашизмом… Всего за год до фашистского путча.

Да, никогда за всю свою историю рейхстаг не подвергался такому надругательству, как в годы гитлеризма. Сначала фашисты подожгли его, потом превратили в место восхвалений фюрера. А теперь опорный пункт обороны в нем устроили.

Едва забрезжил рассвет, Неустроев проснулся. Первым, кого увидел, был Гусев. Стоя у оконного проема, тот пытался рассмотреть в бинокль площадь и подступы к рейхстагу.

– Что-нибудь видно, Кузьма Владимирович?

– Почти ничего… На, смотри. – Гусев протянул комбату бинокль.

Бой не затихал и ночью… Грохот словно перекатывался из конца в конец по огромному городу. Молнии «катюш» прочерчивали дымное небо. За рекой поднялся огненный столб, – должно быть, взорвался фашистский артиллерийский склад.

Кенигсплац застилали густые клубы дыма и пыли, от рвущихся снарядов то и дело поднимались яркие султаны. Это били наугад зенитки из Тиргартена. Звуки выстрелов сливались с разрывами. И не удивительно: позиции зенитчиков рядом. Вражеские снаряды сотрясали стены «дома Гиммлера», нередко влетали в комнаты. Фашисты часто шарили по площади прожекторами, но их дрожащие лучи не могли пробить клубы дыма и пыли.

– Последние фашистские судороги, – невесело пошутил Гусев, глядя на площадь.

– Точно. Ну, ты пока понаблюдай, Кузьма Владимирович, а я загляну к Зинченко. Насчет пополнения.

– Понастойчивей добивайся, – наказывал Гусев. – У нас не то что батальона, даже роты полного состава не наберется.

«Да, потери в уличных боях, и особенно во время штурма Моабитской тюрьмы и «дома Гиммлера», большие, – шагая по коридорам, думал Неустроев. – Но где взять сейчас людей?»

Вернулся он с добрыми вестями:

– Будут у нас силы, друзья, окрепнет батальон.

Оказывается, в полк пришло несколько сот русских парней, освобожденных из берлинских концлагерей. Рвутся в бой. Им не отказали. И правильно сделали. Неустроев припомнил, как когда-то взял на свой страх и риск Пятницкого. Есть в батальоне и еще несколько бывших узников, и воюют все они на совесть. Вот подучить бы новичков, да жаль, времени нет. Правда, с ними уже занимается майор Соколовский. Обещал быть и в батальоне – помочь подготовить молодых воинов к атаке.

Гусев поднялся на второй этаж. Здесь еще с ночи хозяйничали артиллеристы. Надо же ухитриться – вташили сюда орудия! Говорят, что лучшей позиции не найти. Прямо из комнат, через окна, можно бить по рейхстагу! Гусев усмехнулся: бессильными показались ему малокалиберные орудия против стен двухметровой толщины. Артиллеристы, угадав мысли старшего лейтенанта, уточнили:

– Мы бьем по окнам и бойницам!

Здесь же находился и лейтенант Сорокин с батареей противотанковых орудий. Гусев спросил, что он собирается делать со своими расчетами. Сорокин ответил:

– Мы и в рейхстаг с сорокапятками придем.

В подвале Бодров обмундировывал новичков. Каждого оглядывал со всех сторон, присматривался, как сидит на нем гимнастерка, впору ли ботинки.

– Ускоряй, Федор Алексеевич. Не на парад собираешь!

Но у Бодрова на этот счет свои взгляды.

– Это же важнее всякого парада – штурм рейхстага! Увидев фуражку на недавно освобожденном из лагеря Иване Прыгунове, проговорил:

– Ты все еще в ней? Экий же упрямец! Ты же мишень, понимаешь, мишень!

– Не страшно мне, Федор Алексеевич. Два года я мишенью в лагере был, – смеясь, ответил солдат, чувствовавший себя среди новичков бывалым.

Таким же узником лагерей смерти был и Николай Бык, пришедший в батальон у Кунерсдорфа.

В 1942 году подростком фашисты угнали его в Германию. Лагерь находился километрах в восьмидесяти от Берлина. Тяжело прошел год. Вместе с другом решил бежать. Незаметно разрезали колючую проволоку и ушли. Бродили по лесам, питались чем попало и были счастливы. А через две недели их поймали. Били резиновой палкой с железным прутом внутри.

– Я выжил, а Володя умер под ударами…

Пятницкий взглянул в застланные слезами глаза парня и вспомнил свое недавнее прошлое.

– А моего дружка собаками затравили, гады… – Петр скрипнул зубами. После продолжительной паузы спросил: – Ну а дальше как было?

– В другой лагерь перевели меня, но я и оттуда сбежал. Опять поймали, избили до полусмерти. В марте услыхал, что Красная Армия Одер перешла, и в третий раз убежал. Целый месяц по лесам бродил, пока своих встретил. Поверите, в одну минуту про все невзгоды забыл.

– Это мне знакомо. Молодец ты! – одобрительно проговорил Пятницкий.

– Почему после освобождения из лагеря не отправились домой? – спросил Гусев одного новичка.

– Я хочу возвратиться домой не из рабства, а с войны, – с достоинством ответил тот. – Чтобы никто не смог меня упрекнуть.

Новички согласно поддакивали.

Они окружили старшего лейтенанта, прислушиваясь к тому, что тот говорил. А он стал показывать им, как вставлять капсюль в гранату, как держать ее на предохранительном кольце, как метко бросать в противника.

– Вешайте их на пояс побольше, штук по десять – двенадцать. Понадобится эта карманная артиллерия в рейхстаге.

Из всех документов, поступающих в политотдел, самыми волнующими были заявления о приеме в партию. Читая их, майор Зенкин – секретарь дивизионной парт-комиссий – испытывает чувство гордости за советских воинов, будто то волнение, с которым писались заявления, передается ему.

Вспоминает самое трудное время войны, когда большинство заявлений начиналось словами: «Если погибну, прошу считать коммунистом». Глубокий оптимизм воинов, верящих в бессмертие идей партии, заключен в этой фразе.