Чтение онлайн

Рабочие-швейники выступили с пением революционных песен. Торговцы в страхе закрывали ставни на окнах и, как мыши, прятались в лавках, в то время как их приказчики спешили присоединиться к демонстрантам. Дело шло о насущном хлебе, и поэтому в ряды демонстрантов начали вливаться и крестьяне, приехавшие на рынок.

В это самое утро, вместе с Петри и еще несколькими крестьянами, Гьика, только недавно освобожденный из тюрьмы, пришел из Дритаса в город. Он решил принять участие в демонстрации, о которой его заранее предупредил Стири. Здесь Гьика встретился с Зенелом и вместе с ним пошел на демонстрацию. Радостно билось его сердце, согретое братской любовью крестьянина к рабочим, но в то же время в нем кипела ненависть против тех, кто подвергал и крестьян и рабочих стольким мучениям. За одно грубое слово, сказанное сборщику налогов, ему самому пришлось отсидеть в тюрьме.

Дела в деревне шли все хуже и хуже. Несмотря на это, Гьика теперь чувствовал себя увереннее: у него появилось дерзание, вера в победу, уверенность в завтрашнем дне. И вот они, эти первые признаки счастливого завтра, того завтра, которое уже близко… Так думал Гьика, глядя на демонстрацию.

Толпа двигалась по направлению к зданию муниципалитета. Путь ее лежал мимо большого постоялого двора, у ворот которого толпились крестьяне, пришедшие из ближних сел. Здесь же стоял Сефедин-бей с длинным хлыстом в руке. Волосы у него были растрепаны, вихры свисали на лоб, и весь он походил на взбесившегося пса; он что-то орал, но от гнева голос его то и дело прерывался. В общем шуме трудно было разобрать его слова. Но одну фразу бей повторял беспрестанно, и именно ее расслышали стоявшие рядом крестьяне:

— Христианские свиньи! Проклятые гяуры! Они хотят, чтобы к нам пришли греки!

Сефедин-бей был человеком, которого особенно остро ненавидели все честные горожане Корчи. А власти, как только узнали о готовящемся выступлении рабочих, сразу обратились к нему за помощью. На закрытом совещании в префектуре вынесли решение: натравить мусульманское население города на христиан. Для этой цели был выдвинут такой лозунг:

«Гяуры в Корче хотят продаться грекам. Правоверные мусульманы не позволят обмануть себя!»

Как только на улицах раздались крики: «Хлеба! Хлеба!», этот лозунг и был пущен в ход.

Сефедин-бей обошел всех богатых торговцев мусульман и теперь явился на постоялый двор, где собрались крестьяне. В качестве «правоверного мусульманина» он начал бросать в толпу провокационные лозунги.

Всех встречных он уговаривал не принимать участия в демонстрации. Ага и эфенди охотно слушали его увещевания, но крестьяне, как он ни старался, поворачивались к нему спиной и шли прочь. Когда голова колонны достигла здания муниципалитета, Сефедин-бей все еще продолжал вести свою безуспешную пропаганду у постоялого двора. Он угрожал крестьянам хлыстом и в бешенстве метался из стороны в сторону.

— Эй, вы, дурачье! Разве вы не знаете, что затеяли гяуры?.. — поддержал Сефедин-бея один ага с длинными усами.

Однако крестьяне, не обращая внимания на бея и его приспешника, примкнули к демонстрантам.

Сефедин-бей, пытаясь спасти положение, стал орать еще громче, но его заглушили крики толпы:

— Хлеба! Хлеба!

— Вперед, товарищи!

Тут Сефедин-бей совсем растерялся и в страхе бежал под защиту жандармов, отряд которых, предводительствуемый сержантом, в эту минуту подошел к постоялому двору. При виде жандармов крестьяне рассеялись.

Над толпой, подхваченный десятками рук, появился рабочий.

Он подал знак, чтобы прекратился шум, и заговорил:

— Товарищи!

Слово «товарищи» он произнес громко, восторженно, и толпа сразу замолкла. А оратор, чье лицо нельзя было разглядеть под козырьком низко сдвинутой на лоб фуражки, повторив это волнующее слово, продолжал:

— Наших товарищей, которые требовали хлеба, окружили жандармы. Соединимся же с ними и будем требовать хлеба для себя, для наших семей, жен, матерей, сестер наших! Но прислужники беев преградили нам путь. Так проложим же грудью дорогу и покажем насильникам, что правда на нашей стороне, что мы не смиримся, не будем умирать голодной смертью, когда амбары беев полны зерном! Хлеба! Хлеба! Вперед, товарищи! Ура, вперед! — И он прыгнул в толпу.

— Вперед! Ура! — как эхо, откликнулись сотни голосов, и волна демонстрантов устремилась вперед.

Гьику, который стоял рядом с оратором, воодушевила эта короткая, простая и справедливая речь. И не только Гьика, каждый участник демонстрации с еще большей уверенностью в победе был готов к жертвам, к борьбе! С криком «ура!» Гьика бросился вперед и очутился в первом ряду демонстрантов, рядом с товарищами, несшими знамя союза. Прямо перед ними стояла цепь жандармов в шлемах, с ружьями наперевес. За ними виднелись еще ряды жандармов в полной боевой готовности. Весь квартал, где находились здания профессиональных союзов, был оцеплен жандармскими частями.

Подошедшие сюда демонстранты двинулись на жандармов, чтобы высвободить из кольца товарищей. Жандармы, не ожидавшие такого натиска, все же не решились стрелять и пытались рассеять демонстрантов, не применяя оружия, но когда увидели, что это им не удастся, запросили начальство, как им поступить.

Местные власти созвали экстренное совещание, на котором обсудили вопрос о том, как быть с этими корчинскими разбойниками, устроившими такую невиданную демонстрацию. И сразу же приняли решение: рассеять демонстрантов, не останавливаясь перед применением оружия.

Именно в ту самую минуту, когда рабочий-швейник призывал товарищей к борьбе, из здания префектуры вышел начальник жандармерии, господин Юрка. В руке у него был револьвер, на голове — стальной шлем. Он приказал своим подчиненным приступить к решительным действиям.

Едва Гьика, Зенел и двое рабочих, несших знамя, приблизились к цепи жандармов, как те бросились на демонстрантов и стали избивать их прикладами. Завязалась драка, в которой каждый бил кого попало. Сомкнутая до тех пор стена демонстрантов дала брешь. Озверевшие жандармы начали стрелять из ружей и револьверов и бросились на беззащитную толпу. Те, что шли им на выручку, увидев, как зверствуют жандармы, сами перешли в нападение; кулаки, камни, дубинки — все было пущено в ход.

Жандармы окружили рабочих, несших знамя. Знаменосцы упорно обороняли его: они готовы были пожертвовать жизнью, но не допустить, чтобы знамя — символ дружбы рабочих и их грядущего освобождения — досталось жандармам. Эти рабочие читали повесть Максима Горького «Мать»; они хорошо помнили, как там описана первомайская демонстрация русских рабочих. И теперь здесь — такое же столкновение, такая же схватка, такая же борьба. И каждый из них в эту минуту чувствовал себя Павлом Власовым.

Наконец жандармам, которые получили подкрепление, удалось овладеть знаменем. Одного из знаменосцев они сбили с ног, но как только Гьика и Зенел увидели, что знамя в руках жандармов, они бросились на выручку, и оно оказалось в их крепких руках. Жандармы пытались вырвать его, но Гьика и Зенел не выпускали знамени. Один из жандармов, с усами до ушей, с мордой бешеной собаки, взял штык на изготовку, намереваясь вонзить его в рабочего, который мужественно оборонял знамя и теперь пытался подняться на ноги. Но Гьика мгновенно заслонил рукой лицо рабочего, и штык жандарма со всего размаху вонзился в его ладонь. Гьика ощутил ужасную боль, но не выпустил древка. Зенел тоже крепко, обеими руками, держал знамя.

Как дальше развертывались события и какую форму приняла борьба демонстрантов с жандармами, Гьика уже не видел: он услышал, как несколько голосов прошептали ему: «Беги, беги скорей!» И, не выбирая направления, бросился бежать, так как заметил, что небольшая группа, оборонявшая знамя, вдруг рассеялась. Гьика бежал опрометью, сворачивая с одной улицы на другую. Наконец на четвертой улице какая-то девушка, бежавшая сзади в нескольких шагах от него, предложила укрыться у нее в доме. Он так и сделал.