Чтение онлайн

А с улицы в тысячный раз звучали крики:

— Требуем освобождения арестованных!

— Хлеба! Хлеба!

— Долой! Долой!

И эти крики перекрывались пением революционной песни, которая звучала, как гимн людей, решивших порвать цепи рабства, жаждущих свободы.

В это время жандармы, окружавшие демонстрантов, получили подкрепление и перешли в наступление. Они врезались в толпу и принялись разгонять ее дубинками и прикладами. Но толпа сомкнулась еще плотней, крики не смолкали, пение продолжалось.

На улице появилась городская пожарная машина и вплотную подъехала к демонстрантам. Пожарные принялись поливать из брандспойта толпу. Демонстранты расступились, машина, охраняемая пятью жандармами, въехала в самую гущу толпы и остановилась перед зданием префектуры. Но едва шофер затормозил, как несколько студентов и молодых рабочих набросились на жандармов. Одного схватили за мундир, другого — за ногу, и в одно мгновение пятеро жандармов очутились на земле, а на их месте на подножках машины оказались демонстранты, и оттуда зазвучал боевой призыв:

Эй, крепите, крепите ряды,

Вместе с нами — вперед!

И толпа откликнулась на него словами революционной песни:

Взвейся выше, красное знамя!

День борьбы настал!

Свобода будет с нами

Средь наших гор и скал!

Несколько рабочих взобрались на пожарную машину и овладели брандспойтом. Тогда начальник отряда жандармов отдал приказ:

— Огонь!

И снова, как утром, закипел ожесточенный бой. На удары дубинок демонстранты отвечали дубинками, на удары кулаков — кулаками. Женщины и дети в страхе скрывались в боковых уличках. Жандармы преследовали их, колотили прикладами. Над головами демонстрантов засвистели пули…

И снова Корча приняла вид города, захваченного свирепым врагом. На каждом углу — жандармы, по всем улицам — патрули. К четырем часам пополудни улицы словно вымерли, все двери — на запоре.

— Эдакие скоты! — выругался начальник жандармерии, входя в кабинет префекта, чтобы сообщить ему о принятых против демонстрантов мерах. Его кошачьи глаза сверкали гордостью победителя; короткая, коренастая фигура словно стала выше. Не дожидаясь предложения префекта, он взял из лежавшей на столе коробки сигару и закурил. Затем с раздражением сказал:

— Никому нельзя верить. Эти прохвосты мусульмане присоединились к грязным гяурам! Что за поганый народ!..

Но префект не слушал его. За все время он так и не сдвинулся с места: все в том же положении, со скрещенными руками и ногами, сидел на диване и в сотый раз задавал себе вопрос:

— Но что же я сообщу в Тирану?..

* * *

Как только Гьика переступил порог дома, куда его позвала незнакомая девушка, за ним сразу же захлопнулась дверь. Он взглянул на девушку. Она была высокого роста, большеглазая, с широким лбом и чуть припухлыми губами; длинные волосы достигали ей до плеч. Одета она была в черное платье с белым воротничком — обычная одежда студентки.

— Сюда, сюда, скорее! — с тревогой в голосе сказала она, и лицо ее залилось румянцем. Взглянув на ладонь крестьянина и увидев, что с нее стекает кровь, девушка испуганно вскрикнула: — Ты ранен!

На минуту она растерялась, не зная, чем ему помочь.

— На нас напали жандармы… — начал было рассказывать Гьика, но тут его перебил голос старухи, донесшийся из кухни:

— Что там такое, дочка? Кто к нам пришел?

— Сейчас увидишь.

И девушка провела Гьику на кухню. Старуха, увидев окровавленную руку крестьянина, проговорила:

— Где это тебя так отделали, сынок? Тебе надо идти к врачу, здесь у нас докторов нет.

Девушка нахмурила брови. Гьика закусил губу.

«Старуха-то не из гостеприимных… Но как же я теперь пойду?» — с отчаянием подумал Гьика.

— Пока что он должен остаться здесь, а к доктору пойдет потом, — возразила девушка.

— Видите, в чем дело, матушка… На рынке жандармы разгоняют народ: они бьют нас, мы бьем их, но у них ружья, на ружьях штыки, и… вот сами видите, ранили меня…

Не дав ему договорить, старуха завопила.

— А-а-ай! Там и мой сын! Горе мне, ведь они убьют его!.. Я пойду, а ты перевяжи рану, — обратилась она к девушке и выбежала на улицу.

— Ты тоже принимала участие в демонстрации? — спросил Гьика у девушки.

Ей почему-то не хотелось признаться в этом раненому крестьянину. А ведь и в самом деле она вместе со своими двумя подругами участвовала в демонстрации: они выкрикивали лозунги и пели революционные песни. Но, когда началась свалка и послышались первые выстрелы, она вместе с другими пустилась бежать куда глаза глядят. И все же одно доброе дело ей удалось совершить: спрятать у себя в доме раненого крестьянина.

Между тем кровь из руки незнакомца продолжала сочиться и пол у него под ногами покрылся красными пятнами. Девушка осмотрелась и, очевидно, не найдя здесь того, что ей было нужно, позвала крестьянина и провела его в соседнюю комнату.

Здесь оказалось все необходимое для перевязки, и девушка принялась за дело. Гьика подставил ей ладонь. Рана оказалась глубокой: жандармский штык оставил после себя страшный след. Девушка содрогнулась, взглянув на изуродованную руку, и, вся дрожа, промыла и перевязала рану. Гьика плотно стиснул зубы и сжал в кулак здоровую руку, чтобы не закричать от боли. Вдруг он ощутил острую жажду.

— Прошу тебя, дай мне напиться.

Только теперь девушка догадалась, что гостю следовало бы предложить поесть. Она поставила на огонь джезве[26] и принесла кружку воды. Пока готовился кофе, она исподлобья рассматривала своего гостя. Ей понравилось лицо молодого крестьянина, такое доброе и благородное, но усталое и изможденное. А как он бедно одет! Сплошные заплаты… Когда она подала кофе, он поблагодарил и заметил:

— Стоило ли готовить для меня кофе? Мы к таким лакомствам не привыкли. Не для нас они!

Девушка села напротив и, улыбаясь, спросила:

— Можешь теперь рассказать, что там с тобой произошло?

— Не во мне дело. Это касается всей Корчи, всех ее жителей, которые вышли требовать хлеба.

Девушка сделала вид, что не понимает, о чем он говорит:

— Требовать хлеба? Как это так?

Сидя у горячего очага с чашкой кофе в руке и слушая мягкий голос хозяйки, Гьика успокоился.

— Неужели ты так ничего и не знаешь? Но вот твоя старушка, кажется, поняла все с первого слова…