Они были не одни
Шрифт:
— А дело в том, что я… я не здешняя, я сюда приехала из… — и девушка запнулась.
Но Гьика не обратил на это внимания и продолжал:
— Ну, так я тебе расскажу, милая девушка, все как есть. Там, на площади, собрались рабочие, к ним присоединились мы, крестьяне, и стали требовать хлеба, потому что у нас дети мрут от голода. Однако власти, вместо того чтобы дать нам хлеба, начали стрелять в нас из ружей. Вот каково наше правительство, наши власти!
И Гьика продолжал говорить о том, как измываются над крестьянами бей и его кьяхи, начальник общинного управления и инспектор жандармерии, как притесняют здесь, в городе, рабочих… И крестьянам и рабочим приходится одинаково плохо.
В то время как Гьика с такой простотой и вместе с тем с такой впечатляющей силой говорил о страданиях народа, перед глазами девушки возникали картины крестьянских и рабочих восстаний, забастовок, демонстраций, о которых упоминал их учитель на уроках истории. И то, что оставалось неясным на этих уроках, теперь, после слов крестьянина, становилось понятным и бесспорным.
Крестьянин говорил с воодушевлением, и оно передавалось слушательнице.
Эта девушка была студенткой женского института в Тиране, звали ее Анной. Подруги называли ее уменьшительным, ласкательным именем — Аннушка. Родом она была с юга страны, но выросла в Тиране и поэтому считала себя коренной жительницей столицы. Несмотря на безработицу и экономический кризис, положение ее семьи было достаточно прочным: ее отец служил чиновником и неплохо зарабатывал.
Анна приехала в Корчу погостить у своей старшей замужней сестры. Желание повидаться с сестрой и взглянуть на Корчу, где она родилась, заставило Анну пуститься в путь и провести здесь две недели вынужденных каникул, потому что их институт был на это время закрыт из-за эпидемии гриппа.
И сейчас, слушая Гьику, Анна сопоставила две Албании: мир зажиточных людей — с одной стороны, и мир людей, которым суждено только страдать, денно и нощно работать, никогда не имея возможности досыта наесться, мир людей, которые не знают, что такое спокойный сон, — с другой… А люди, принадлежащие к миру богатых, только и знают, что едят и пьют, смеются, развлекаются и совсем не работают!
Сколько раз ей приходилось видеть на улицах Тираны представителей мира бедняков, но эти встречи не производили на нее впечатления. И люди эти никогда не переступали порога их дома. То, что они существуют, представлялось ей вполне естественным, и никогда она не задавалась вопросом, почему, собственно, они ходят оборванные, разутые, голодные…
Но вот около полутора лет тому назад ей довелось прочитать одну переведенную на албанский язык книгу — «Мать» Максима Горького. Эта книга потрясла Анну, заставила ее взглянуть на мир по-новому: с необычайной ясностью увидела она пропасть между богачами и бедняками. С тех пор она часто спрашивала себя: к какому из двух лагерей ей примкнуть? И часто обжигал ей душу и другой вопрос: «А что сделала я сама для того, чтобы помочь этим несчастным людям?..» — и тут же спрашивала себя: «А чему меня учили в институте? Учили ли меня тому, как помочь этим людям?»
А истина заключалась в том, что в институте среди ее подруг (здесь учились девушки со всех концов Албании) не было ни одной, которой уроки и объяснения учителей помогли бы понять и разобраться в том, что происходит в стране. И подруги ее тоже делились на бедных и богатых. Бедные — таких было меньшинство — мечтали о том, чтобы как можно скорей закончить образование и начать зарабатывать, помогать родителям и, если посчастливится, найти себе хорошего мужа. Богатые — они составляли большинство — тоже только и думали о том, чтобы поскорее окончить институт и отдаться светским удовольствиям и развлечениям, а затем… тоже выйти замуж, но, разумеется, за человека своего круга, с достатком и положением.
Однако никто — ни бедные, ни богатые — не задумывались над главным вопросом: «Чем мы можем послужить своему народу?»
А народ, как стало ясно Анне после книги Горького, — это рабочие и крестьяне, которые всю жизнь трудятся и терпят лишения и страдания от голода.
«Но чему же все-таки нас учили в институте? Что мы сделали для народа? Что сделала я сама?» — снова и снова задавала себе эти вопросы Анна.
И вот она вспоминает уроки истории… миллионы людей гибли в кровопролитных войнах, а героями и победителями оказывались цари и короли. Она вспоминает уроки педагогики, но и на этих уроках готовились верные слуги класса имущих, обладающих деньгами, землями, властью. Она вспоминает уроки литературы… Чему их учили? Из иностранных авторов проходили только Данте и Петрарку, но и о них учитель рассказывал в таком банально напыщенном тоне, что талант этих поэтов, гармония их искусства в его изложении исчезали: от них оставались какие-то выжимки, в ученицах зарождалась ненависть и к Данте с его Беатриче, и к Петрарке с его Лаурой за то, что они только затем и родились на свет божий, чтобы бездарные учителя докучали ученицам своими скучными рассказами о них.
К выжимкам из иностранной литературы добавлялись выжимки из отечественной литературы о Бузуке и Богдане[27], — на этом курс заканчивался. В институте не преподавалось ни одного иностранного языка, и окончившие его девушки выходили с крайне поверхностными знаниями о истории и литературе.
Смышленая, развитая и любознательная, Анна принадлежала к числу лучших студенток. По собственному почину она с четырьмя подругами взялась за изучение итальянского языка. Когда же овладела им в достаточной степени, перед ней в книгах открылся новый мир. Теперь она поняла, что Данте и Петрарка — великие поэты, и только черствый учитель был виноват в том, что у нее возникло отвращение к этим замечательным художникам слова.
Анна много читала, сначала без разбора все, что попадалось ей на глаза, но мало-помалу научилась находить хорошие книги. Ей очень понравился «Дон-Кихот» и совершенно потряс «Гамлет». Близок был ей и мрачный мир героев Достоевского: их мучения заставляли мучиться и ее. У Анны было слишком мягкое сердце, и даже вымышленные страдания литературных героев она переживала, как свои собственные. Это в ней подмечали и подруги и посмеивались над ней.
Это свойство характера проявлялось и в ее отношениях с подругами; если какая-нибудь из них делилась с ней своим горем, Анна переживала его, как свое собственное. Если ей случалось с кем-нибудь поссориться и даже с неделю не разговаривать, она первая шла на примирение. Всегда охотно предлагала подругам помощь в приготовлении трудных уроков, объясняла, чего они не понимали.
На Анну произвели большое впечатление «Оды» Парини[28]; его «Дни» заставили ее возненавидеть итальянскую аристократию. Но больше всего девушку привлекали персонажи романов Льва Толстого. Она прониклась симпатией к Пьеру Безухову, который сначала показался ей немного глуповатым. Но впоследствии Безухов сделался ей близким именно за то, что его не удовлетворяла жизнь для самого себя, что он стремился сделать что-нибудь хорошее для других. Читая «Войну и мир», Анна часто отождествляла себя с Наташей Ростовой: вместе с ней страдала и радовалась. Она полюбила Наташу, словно та была ее закадычной подругой. Все нравилось в ней Анне: и живость, и веселость, и доброта, и отзывчивость к страданиям другого, готовность помочь ему, и душевное благородство, и ее пение — словом, все. Герои Толстого были ей близки и потому, что, будучи выходцами из мира богатых, обманщиков и лицемеров, они стремились порвать с этим миром, пытались обрести «мир души», не противясь злу злом, стараясь уподобиться простым крестьянам, стать такими же, как они.
Эти идеи добра и милосердия постепенно преобразили душу Анны. Ее не удовлетворяло общество, в котором она жила; большую часть времени она проводила в одиночестве, мечтая о счастливом мире, основанном на принципах равенства людей. Их учитель педагогики, упоминая о Руссо, вскользь коснулся идей Великой французской революции. Но счастливый мир будущего должен быть создан на основе сострадания друг к другу — так думала тогда Анна. И для этого, считала она, люди должны духовно очиститься и простотой образа жизни уподобиться бедному крестьянину.
Анну охватывала печаль, когда, преисполненная этой идеей сострадания, она задумывалась над сущностью общественного строя своей родины.
Покуда есть нищета, жизнь лишена радости, идеалов и любви. Вот почему Анна искала одиночества, в котором она могла мечтать и утешаться чтением книг в духе учения Толстого.
В таком настроении она прожила около двух лет, пока не прочла книги Горького «Мать». Горький сразу разрушил в ней это толстовское мировоззрение непротивления злу. От ее сентиментальности не осталось и следа, и теперь она ясно видела правду.