Чтение онлайн

— Скорей, скорей бери оковы! Прикуй Прометея могучими ударами молота к скале! — кричит Сила. — Напрасна твоя скорбь о нем, ведь ты скорбишь о враге Зевса.

— Сильней бей молотом! Крепче стягивай оковы! Не смей их ослаблять! Хитер Прометей, искусно он умеет находить выход и из неодолимых препятствий, — сурово приказывает Власть.

— Вот подхалимы, — зло роняет Левко.

— Да, прикован, наконец, Прометей. Но это не все, нужно еще пронзить ему грудь стальным острием.

Жалко Гефесту Прометея.

— Опять ты медлишь! — гневно кричит Сила. — Ты все скорбишь о враге Зевса! Смотри, как бы не пришлось тебе скорбеть о самом себе!

— О Прометей! — прошептал Гефест. — Как скорблю я, видя твои муки.

— Трус и предатель, вот он кто! — возмущается Левко. — У самого в руках громадный молот, а он… Стукнул бы этих злодеев по башке — и в море сбросил! Да я бы… я бы ни единым словом с таким другом…

— Между прочим, и Прометей хранил гордое молчание. За все время, пока приковывал его Гефест к скале, он не проронил ни слова, даже тихого стона.

Прометей сделал жизнь людей счастливой и поколебал власть Зевса и его помощников — олимпийских богов. Прометей знал, что Зевса постигнет злой рок, будет он свергнут с царственного Олимпа. Знал титан и великую тайну, как избежать Зевсу злой судьбы, но нет, не узнает тиран, как спастись ему, никогда не узнает, кто отнимет у него власть…

И вот лежит Прометей, распростертый, на высокой скале, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его тело палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град, зимой же хлопьями падает на него снег. И этих мук мало! Каждый день громадный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу. Он садится на грудь Прометея и терзает ее острыми, как сталь, когтями.

Но нет, непреклонным остался гордый титан.

— Как ни мучь ты меня, громовержец Зевс, но все же настанет день, когда и тебя повергнут в ничтожество, — грозит тому закованный Прометей. — Вот сидишь ты теперь, могучий, на светлом Олимпе и мечешь громы и молнии, но они тебе не помогут…

Тут Кремнев умолк, заметив, что мальчик весь изменился в лице: он будто к чему-то с тревогой прислушивался.

— Чуете, трембита? — вдруг проговорил Левко. — То с полонины… Случилась какая-то беда… Дедусь условился: если какая опасность… на помощь вот так будет звать…

Олексу Валидуба с большой осторожностью привезли в село и сразу положили в больницу.

Узнав, об этом, Кремнев поспешил туда.

Ганна встретила Евгения Николаевича бледная, растерянная.

— Ну, мой бедный Гиппократ, что случилось?

— Ничего не понимаю, Евгений Николаевич, — чуть не плача, прошептала Ганна. — Больной жалуется на покалывания в сердце при ходьбе, глубоком вдохе. Внезапно теряет сознание. Ума не приложу. Пульс ритмичный, удовлетворительного наполнения. Температура нормальная. Анализы крови превосходные. Электрокардиографические изменения не наблюдаются. Но чувствую, что здесь что-то более серьезное, чем ревматизм.

Кремнев внимательно осмотрел и опросил старого чабана.

Оставшись снова вдвоем с Ганной, он задумчиво сказал:

— Мое личное впечатление, так сказать, интуиция… Короче — необходимо срочно сделать рентгеновский снимок сердца. Хотя исключается слепое ранение, однако — чем черт не шутит? Бывают случаи попадания инородного тела в сердце. И если стенка сердца повреждена не на всю толщину и проводимость возбуждения через нее остается не нарушенной, то электрокардиографические изменения не наблюдаются, и наличие инородного тела в сердце само по себе еще не может дать характерных изменений на электрокардиограмме.

«Этого еще недоставало», — невольно вздрогнула Ганна.

— Схожу к председателю, — сказал Кремнев, — попрошу машину. Повезем старика в райцентр.

В районной больнице их с изысканной вежливостью принял хирург Рудь. Выше среднего роста, хотя и весьма уже располневший, хирург подтянут и независим.

— К сожалению, главврач заболела, она рентгенолог. — Но тут же хирург успокоил: ключи от кабинета у него, и он охотно берется сделать рентгенологическое исследование.

Через полчаса все сходятся на одном: да, в стенке левого желудочка сердца — иголка длиной в восемь сантиметров.

— Нужна срочная операция, — говорит Кремнев.

Ганна понимает: не верить ему нельзя.

— Вторгаться в сердце? — хмурится Рудь. — В наших условиях такую сложную операцию делать безрассудно.

— Вот так, без боя признать, что смерть победила? — в глазах Кремнева жгучий упрек. — Да, слишком уж очевиден ваш испуг, коллега.

— Я — врач, не игрок, — мягко возразил Рудь. — Мне чужды азарт и риск. И, по-моему, коллега, нельзя обманываться, а потом надеяться, что произойдет чудо. Я не могу себе позволить этот эксперимент. Иголка в сердце! Да назовите мне хотя бы один случай сохранения жизни после повреждения сердца со времени Гиппократа до наших дней.

Дремучее невежество потрясает Ганну. Имя Гиппократа звучит дико в его устах.

Собранная, строгая, Ганна говорит:

— Да поймите же вы, коллега, на фронте, в условиях полевого подвижного госпиталя, Евгений Николаевич Кремнев без всякой тщательной предоперационной подготовки оперировал, извлекая инородные тела из сердца и перикарда после травм, полученных в бою.

Молчание.

Кремнев настаивает:

— Прошу вас, коллега, немедленно распорядиться готовить больного на стол.

— Это фанатизм! Я не позволю зарезать человека! Сестра, отдайте мне ключ от операционной.

«Вот когда трусость невозможно отличить от подлости, — возмущение перехватывает Ганне горло. — Что же все-таки делать?»

Она почти выбегает из кабинета главврача, где происходил весь этот разговор, и в вестибюле сталкивается с Данилом Валидубом.

— Ну, что?.. Чем порадуете, доктор? Может, какие лекарства надо купить?

— Хорошо, что вы пришли, — переводит дух Ганна. — Вашему отцу нужна операция.

— Да что вы, доктор! — развел руками председатель. — Старик не захочет, сбежит.

— Я не стану скрывать — его жизнь в опасности, — призналась Ганна. — В сердце иголка…

Данило Валидуб, ошеломленный, подавленный свалившейся на него бедой, только и мог сказать:

— Иголка… Откуда она могла там взяться? Что же… раз надо, я согласен на операцию…

— Вы только не волнуйтесь, — словно огонек в темноте, заронила в душу председателя надежду молодая женщина. — Кремнев — очень хороший врач.