Чтение онлайн

— Мама хворают, — опуская глаза, чтобы не выдать себя, краснеет до слез звеньевая.

— Мамо, так дальше нельзя, — забежав в хату, плачет Надийка. — Людям стыдно в очи глядеть… Я ж комсомолка.

— У нас с тобой разные боги, — отрешенно промолвила мать. — Хочешь быть со мной одной веры — кидай сатанистов…

Воскресенье. Но Надийка и ее подруги еще ранним утром, до восхода солнца, ушли в поле. Конечно, хотелось бы, возвращаясь назад, прошмыгнуть незамеченными: смущались своего будничного вида, да что поделаешь, другой дороги нет, надо пройти мимо церкви, где под высокими соснами стоят парни в длинных полотняных рубашках, вышитых шелком и бисером. На каждом широкий пояс, разукрашенный медными узорами. Хоть и жаркий день, а гордость гуцула — расшитый яркой цветной шерстью киптар накинут на плечи.

О, нет, Надийка и не догадывается, что поселилась она в сердце не у одного смелого до дерзости лесоруба, робеющего пригласить ее на танец в клубе. Даже имя этой девушки обжигало, как первый поцелуй.

С порога своего дома председатель колхоза окликает Надийку. Он не один.

«А этот, одетый по-городскому, кто?» — думает Надийка, застенчиво подходя к мужчинам.

Фотокорреспондент из областной газеты имел задание сфотографировать звеньевую.

— Так… мы все вместе, — смущаясь, указала девушка на подруг.

— Их тоже буду фотографировать, — просиял бритоголовый корреспондент, радуясь, что ему так повезло: головка хорошенькой звеньевой украсит и обложку столичного журнала «Радянська жiнка».

Сделав несколько снимков, фотокорреспондент попросил звеньевую быстро слетать домой и принарядиться. Он собирался сделать снимок во весь рост.

«С кем это мать разговаривает в хате? — прислушалась Надийка. — Конечно, фельдшерица из Родников… — узнала девушка низкий, почти мужской голос. — Вот теперь и откроется, что мать вовсе не хворает… Ведь это, наверно, Леся узнала, что с матерью что-то неладное и прислала фельдшерицу…»

И хотя говорится: для прошеного гостя много нужно, а нежданный гость — что поставишь, то и съест, Надийка, преисполненная самой почтительной учтивости, краснея, что мать сама не догадалась это сделать, поставила на стол крынку молока, брынзу, мед.

Напрасно старалась Надийка — фельдшерица ни к чему не притронулась.

Надийка ждала, вот сейчас фельдшерица начнет упрекать: мол, зря ей пришлось тащиться в Верхние Родинки, мол, не хворь, а дурь надо изгонять у матери… Но фельдшерица о чем-то таинственно пошепталась с Надийкиной матерью…

В окно заглянула Ева.

— Надийка, что ж ты застряла? Скорее, тебя ждут.

Знает Христина Царь эту птицу, есть у нее сильный клюв и острые когти, с ней надо быть «кроткой, как голубь, и хитрой, как змея…»

— Дьявол… дьявол!.. — затряслась исхудавшая, бледная Олена.

— Если матери станет хуже, хоть ночью, хоть в дождь, бурю, вызывай меня, — громко, так, чтобы услышала комсомольский секретарь, настаивает фельдшерица.

— Может, надо в больницу отвезти? — обеспокоенная, заглядывает в окно Ева, все еще не решаясь уйти.

— Сгинь, сатанинка! Сгинь! — бросается к окну мать Надийки.

— Что я вам сделала? За что вы на меня так? — в голосе девушки недоумение и обида.

— Ева, скажи корреспонденту, — подавленно роняет звеньевая, — не выйду я… скажи, мать заболела…

Казалось, только лес еще не мог расстаться с ночной тьмой и затаенно роптал на людей, которые нарушали его покой говором и смехом, звоном электропил.

Да вот еще неумолчно залился черный дрозд, заспорив с певуньей славкой, уже прилетевшей из теплых краев в родное гнездо.

Этим весенним утром, звенящим птичьими голосами, когда над росистым изумрудом травы стелется дымка тумана, Ганна спешит на полонину.

Просто беда! Местные женщины с незапамятных времен хранят поверье о том, что надо скрывать от окружающих беременность и срок родов, чтобы не «сглазили ребенка». И вот сейчас у молодой доярки, «хранившей тайну», роды начались прямо на ферме.

Якуб Романичук, муж роженицы, прибежал в село за Ганной.

Да, бедняжке было плохо. Опоздай Ганна на какие-нибудь полчаса, все могло бы кончиться трагично и для роженицы, и для ребенка.

Якуб взволнован и горд тем, что у него родился сын. Его выразительные серые глаза исполнены благодарности к доктору.

— Идите, побудьте с женой, — говорит Ганна.

— Женщины меня прогнали, — смущенно разводит руками молодой отец. — Смотрите, председатель идет, видно, уже знает…

Данило Валидуб, в темном распахнутом дождевике с капюшоном, надетым поверх киптаря, подошел к ним. В руках он держал пачку газет. По энергичному, опаленному ветром лицу председателя угадывалось, что он чем-то радостно взволнован.

— Поздравляю, отец! Какое имя сыну дашь?

— Любомир.

— Хорошее имя, — сказал Валидуб. — Да, друзи, значит, будем менять наш перспективный план. Сегодня собираем коммунистов села, надо принять решение. В семь вечера собрание.

— Добре, — задорно блеснули из-под густых бровей глаза Якуба. — Надо обгонять соседей. А помните, Данило Олексович, весну сорок седьмого?

— Когда ты с «энтузиазмом» полеводческую принимал? — лукаво подмигнул председатель.

— Побоялся, верно. До меня там четыре бригадира сменили.

— Но принял? — улыбнулся Валидуб.

— Пришлось. А в бригаде одни женщины. Начну бывало дисциплину подтягивать, а мне деликатно: «Ты, сынок, не распекай, что я опоздала. Сам заимеешь семью да деток, тогда по-другому закукукаешь».

А другая еще поддакнет:

— И этот, как Данило Валидуб, точно дрожжи в тесте!

И повиснет пчелиный гул на весь день, а дело стоит во всех пяти звеньях. Приходилось самому в каждый дом заходить, объяснять, уговаривать…

— Зато когда зацвел лен, а потом созрел, — подмигнул Валидуб, — женщины наши нарадоваться не могли. Из МТС трактор доставил нам невиданную еще здесь льнорвалку. Машина убирала по семь и больше гектаров льна в день.

— И хороший урожай льна собрали? — спросила Ганна.

— Лен дал тогда колхозу семьсот тысяч дохода, — отозвался Валидуб. — А еще через год мы уже имели общего дохода полтора миллиона рублей.

Подошла пожилая доярка Мокрина Беда, родная сестра покойной матери Данила Валидуба.

— Тетя Мокрина, еще студеная роса на траве, рано ходить босиком, — заметила Ганна. — Можно простудиться.

— Привыкла, — усмехнулась Беда. — Слушай, Данило, я тоже могу надоить больше молока от каждой коровы. Хочу переписать свое обязательство.