Чтение онлайн

Но еще раньше, в конце сорок пятого года, сменив в Мюнхене хозяев, Гондий узкою тропкою, сквозь чащу леса, в густой ночи, когда не видно ни земли, ни неба, прокрался в Закарпатье с особым заданием. В секте «свидетелей Иеговы», крайне законспирированной, которая существовала здесь давно, Гондий сменил «старшего брата». Старик уже одряхлел, а заокеанскому центру в Бруклине требовался «человек решительный, энергичный, который не остановится ни перед чем…»

В селе Родники поля еще под снегом. Девчата говорливой стайкой окружили невысокую женщину в шерстяном цветастом шалике и сапожках. Ветер яростно треплет выбившуюся из-под платка прядку темных волос, тронутых сединой. В больших темных глазах Ольги Валидуб светится желание передать этим девушкам все свое умение, накопленное упорным практическим трудом, а порой ценой горьких, как полынь, неудач и огорчений, которых уже не должны пережить эти молодые труженицы.

Сначала все шло хорошо: звено Надийки работало дружно. Но за два дня до начала сева, точно гром с ясного неба, неожиданно обрушилась беда.

Утром на обычном месте, где собирались подруги, разыгралась такая сцена:

— Я, Терезия и Анастасия, уходим на работу в лесхоз, — заявила Эмилия. — Нас выделили от колхоза.

— Когда же это было, девчата? — принимая эти слова за шутку, засмеялась Надийка. — Вас назначили, когда у нас и звена еще не было.

— Не будем мы на кукурузе работать, — резко и холодно сказала Эмилия. — От этой «королевы» на нашей земле скорее станешь горбатой, чем богатой!

— Так, так… — поддакнула Терезия.

И Надийка поняла, что они не шутят.

— Девчата, нам же отвели самый лучший участок, — начала горячо уговаривать Надийка. — Со дня на день начнем сеять…

— У нас своя кукуруза в лесу, — засмеялась Терезия. — Лесхоз сразу деньги за работу платит, не то, что в колхозе. Пошли, девчата!

Надийка отступила, удивленная, встревоженная, обиженная. Стояла как громом пораженная, не зная, что сказать, что сделать. Потом вдруг сорвалась с места, преградила дорогу уходящим подругам и опять начала взволнованно уговаривать, убеждать их.

— Не смей унижаться! — резко оттолкнула в сторону звеньевую подбежавшая Ева. — Испугались трудностей и бегут! Ничего! Еще просить будут… И не смей плакать, Надийка, утри слезы, чуешь?

Шестеро оставшихся девчат направились к зерноскладу, чтобы перед посевом прогреть семена кукурузы на солнце.

В колхозе впервые осваивали квадратно-гнездовой способ сева кукурузы. Надийка и Ева сами накануне выхода в поле возили семена в контрольно-семенную лабораторию МТС, где провели анализ на всхожесть.

— Девяносто девять процентов всхожести, — радостно сообщили они.

— В добрый час! Начинайте сев! — по-отцовски ласково сказал Осип Романович.

Но в полдень, придя на участок, где трудились девчата, он услышал жалобу юной звеньевой.

— Никак не получается у нас правильный квадрат! Что делать Осип Романович?

— Сейчас разберемся, — спокойно проговорил председатель. — Ну, так и есть. У вас, девчата, неправильно провешена контрольная линия.

И он помог им наладить дело.

Сразу же после сева полили дожди, но тревога Надийки и ее звена не оправдалась. Кукуруза все же взошла густо и дружно.

Это уже было в середине мая. По дороге на поле девчата повстречали секретаря райкома.

Да, он за тем и приехал, чтобы посмотреть участок комсомольско-молодежного звена.

— Правда, у нас густая кукуруза, Любомир Ярославович? — похвалилась Ева.

— Сейчас мы это проверим, — многозначительно улыбнулся Ярош.

Он отсчитал в одном рядке сто лунок и, обнаружив четыре пустые, усмехнулся:

— Густая, да не совсем! Давайте подсчитаем, сколько вы недоберете кукурузы. В одной лунке два стебля, допустим, на каждом будет по два початка. Думаю, весом в сто пятьдесят-двести граммов. Вот вам на каждой пустой лунке по шестьсот, а то и по восемьсот граммов потери. А на всех ваших семи гектарах, если подсчитать?

— Так мы подсадим, — тревога зазвенела в голосе Надийки. — Мы понимаем, не все в колхозе верят в кукурузу, но мы докажем. Верно, девчата?

— Конечно!

— Я на вас крепко надеюсь, — сказал Ярош.

И хотя лето было неблагоприятное, дождливое, звено Надийки провело три поперечно-продольных глубоких рыхления междурядий, и кукуруза поднялась, как молодой густой лес. Каждый стебель был отягощен двумя-тремя массивными початками.

И вот в один осенний день, перед уборкой урожая, к Надийке подошла одна из тех, которые покинули весной звено.

— Я хоть на уборке буду вам помогать… Можно? — смущенно попросила Анастасия.

— А где Терезия и Эмилия? — спросила Ева.

— Они… — Анастасия махнула рукой. — Совсем бросили работу. Какие-то тайны у них завелись, куда-то по ночам бегают…

Открыться бы Надийке перед Лесей, что к матери зачастил тот самый лесной обходчик, который купил отцовское ружье. Он даже иногда почует у них… А вот язык не поворачивается…

Ахнула Надийка, когда вошла в дом и, пораженная, увидела, что исчезли образа.

— Теперь у меня бог в сердце, — тихо и кротко отозвалась мать.

Образа сперва лежали в низенькой, пахнущей деревом повитке, а потом незаметно от людей мать и вовсе куда-то убрала их…

Уже в какой раз, словно выбирая самые ненастные ночи, мать уходит куда-то… Возвращается на рассвете. Думает, Надийка спит, не видит, как мать подкрадывается к сундуку… Отомкнет сундук, что-то спрячет туда и снова закроет. Еще раз проверит, хорошо ли замкнула… Потом шнурочек с ключом на шею себе повесит…

Девушка не узнавала свою добрую, трудолюбивую мать, вдруг ставшую похожей на часы без маятника.

Бывало прежде по утрам мать хлопочет у печки и возле досчатого навеса, под которым лежат нарубленные дрова. «Нет, нет, доню, садись за стол, мне помогать не надо»… И до ухода на работу они славно так позавтракают, да и с собой еду захватят. Теперь матери не до мирских сует. Закутавшись в шаль, сидит над библией и шепчет:

«И прогневался Моисей на военачальников, тысяченачальников, стоначальников, пришедших с войны, и сказал им Моисей: для чего оставили в живых всех женщин?.. Убейте всех детей мужского пола и всех женщин, познавших мужа на мужском ложе, убейте, а всех детей женского пола, которые не познали мужского ложа, оставьте в живых для себя…»

А то вдруг Надийка испуганно проснется, думая, что мать опять канула куда-то в черный омут беззвездной ночи, но нет, сидит она у догорающей лампы и, похудевшая, обессиленная, будто кого-то поджидая, шевелит губами, шепчет разные там истории, пугающие Надийку какой-то бессмысленной жестокостью.

Все это было так страшно, что девушке хотелось убежать и никогда больше не возвращаться домой…

Переживания гложут Надийку, как ржа железо. Доярки повстречаются с ней, без огня варят: когда ж мама на ферму выйдет? Жаль на ее коров глядеть…