Чтение онлайн

А наверху Рудь бесил Кремнева своим присутствием.

Как всегда в минуты страшного волнения, что-то горькое и соленое, как море, подступает к горлу. В сердце зло и безжалостно кольнул осколок…

«Спокойно, спокойно… надо беречь нервы», — сказал себе Кремнев, даже в мыслях не обрекая Олексу Валидуба.

— Вот что, коллега, у нас уже не остается времени на раздумья и сомненья. Дорога каждая минута, надо немедленно оперировать, — решительно говорит Кремнев.

Рудь отводит взгляд от освещенных требовательностью глаз Кремнева.

— Это ошибочное решение. Старик может умереть под ножом.

— Я прошу вас готовиться к операции, коллега, — еще решительнее настаивает Кремнев.

Гнетущую тишину разрывает встревоженный голос вошедшей сестры.

— Больной опять потерял сознание.

— Что значит для врача собственный недуг? — с трудом одевается Владимира Васильевна. — Как я могу лежать с моей гипертонией, если где-то близко смерть вот-вот может выхватить у нас человека, и какого еще человека! Это же наш Горный чародей.

Она уже одета и причесана. Не зря же, даже за глаза, ее никто не называет старухой.

Ганна все же пытается удержать главврача. Лучше Владимире Васильевне придти в больницу уже после операции. Кремневу можно безоглядно доверять, это очень опытный хирург.

— Тем более мне хочется как можно скорее с ним познакомиться. А наш Рудь — не подлец, нет, нет! — протестующе замахала короткими полными руками Владимира Васильевна. — У него от доброго слова до доброго поступка недалеко. Это так, он хороший человек. Но, по моему глубокому убеждению, хирургом нужно родиться… Безусловно, наш Сидор Макарович Рудь хороший рентгенолог, но скулящий хирург!

Сидора Макаровича Рудя словно подменили. Он превосходно ассистирует Кремневу; рядом — медсестры. В операционной царит атмосфера предельной доброжелательности.

Никогда еще в стенах этой небольшой больницы не проводилась такая сложнейшая операция.

«Видите, как мала, тонка и беспомощна в наших руках смерть», — кажется, говорит ликующий взгляд Кремнева, когда ему, наконец, удается извлечь из человеческого сердца иголку.

— Зажим!

И вдруг:

— Пульса нет!

— Быстрее переливайте кровь! — роняет в тишину Кремнев.

— Сердце совсем останавливается…

— Переливайте! Скорее! — тихо, но властно командует Кремнев.

«Поздно… — отвечают испуганные глаза ассистента. — Конец…»

Кремнев и сам чувствует, что за плечами стоит смерть, оскалившаяся в торжествующей улыбке.

«Нет! Я еще не бросил в бой последнее оружие!» — мысленно кричит хирург и решается на «прямой массаж».

Кремнев прикоснулся к обнаженному сердцу старого Валидуба, властно сжал сердце и разжал руку. И так он повторял это до тех пор, пока не онемела рука…

Рудь утирает тампоном пот с лица Кремнева. Он потрясен этим невиданным поединком хирурга со смертью…

— Мышца сжимается сама! — роняет Кремнев в драматическую атмосферу операционной.

Да, сердце Валидуба ожило под пальцами Кремнева. С начала операции прошло полтора часа. Рана уже зашита. Кремнев весь взмок. Он бледен, устал.

— Благодарю вас, коллеги, — говорит он и выходит из операционной. Ему нужно записать протокол операции.

Кремнев провел всю ночь на стуле, рядом с кроватью Олексы Валидуба.

Запрокинув седую голову, лежал старик, как мертвый. Но к утру его глаза с легкой раскосинкой открылись.

Да, усач с белыми как лунь косматыми бровями узнал доктора. Угадывалось, о чем-то хотел спросить, но голос ему не повиновался.

В течение последующих четырех дней Кремнев не покидал больницу. Лишь на пятый день, когда он был совершенно спокоен за Олексу Валидуба, позвонил в райком Любомиру Ярославовичу, чтобы тот подвез его в Родники.

После грозы воздух был чистый, и, выйдя на улицу, залитую солнцем, Кремнев почувствовал, как он сильно устал. Но на душе было легко и спокойно.

Белая полна тумана почт рассеялась, когда поезд «Чоп — Москва» остановился на перроне львовского вокзала.

— Ганночка! — первой бросилась Мелана навстречу выходящей из вагона подруге. — Наконец-то выбралась погостить у нас… Как я соскучилась по тебе…

Через минуту Ганну уже окружили все домочадцы.

Объятия, поцелуи… Глаза у всех светятся радостью.

Петро, успев опередить Кремнева, взял у сестры чемодан и понес к выходу.

В одном такси, конечно, всем не уместиться.

— Я с Ганнусей, — заявляет Любаша, и ее темные глаза с бойкими искринками полны решимости.

Наталка, поеживаясь от холода, крепко держится за руку Ганнуси: она уж наверняка будет сидеть рядом.

В первую машину Петро усадил Ганну, Наталку, Любашу и Мелану, во второй поехали Кремневы и он сам.

Ганне кажется, что ничего не изменилось дома за годы разлуки. По-прежнему вся семья по утрам собирается за завтраком в кухне-столовой, все нежны и внимательны друг к другу. Только вот, к ее немалому огорчению, Петро стал много курить.

Зато Мелана совсем бросила курить, еще больше похорошела. В вечерней школе учеба шла успешно, и этим летом она собиралась поступить в мединститут. Каждую свободную минуту она старалась быть с Ганной.

Вот и сейчас, едва прибежала с работы, переоделась и — к Ганночке.

— Разве ты сегодня не в школе? — приветливо улыбается Ганна.

— По средам и субботам мы не учимся. Что ты читаешь?

— Этюды Петрика. Он задумал написать роман о Кремневе. Правда, Петрик говорит, что эта тетрадь, где описывается детство героев его будущего романа, может быть, и не войдет в книгу.

— О, тем более интересно прочитать.

Мелана взяла в руки тетрадь и спросила:

— Как будет называться книга?

— «Светя другим — сгораю…» Но брат не любит, когда «суют нос» в его рукописи, — засмеялась Ганна. — Я тайком.

Мелана, казалось, уже не слушала подругу, приковавшись взглядом к началу этюда.

— Читай вслух, — просила Ганна, присаживаясь на диван и беря в руки вязанье.

Мелана читала:

«Темно-зеленая зубчатая листва была сплошь усыпана каплями росы, однако крапива от этого не меньше обжигала худенькие босые ноги Керимки — восьмилетнего сынишки портового грузчика. С опаской поглядывая на веранду домовладельца Евстахия Савенко, мальчик подкрадывался к колодцу, возле которого на рваной циновке жалобно повизгивали беленькие щенята. И он уже нагнулся, чтобы взять одного из них, как вдруг из-за куста бузины выскочила Пальма, крупная вислоухая дворняжка.