Чтение онлайн

— Мы понимаем, — вмешался Бономи, — или по крайней мере пытаемся понять. Я не считаю, что президенту надо отстаивать свою…

— Погоди, Винс! Сейчас не время для предвыборных пропагандистских речей о человеческом достоинстве и гражданских правах. Мне ровным счетом все равно, будут или не будут голосовать за меня эти два врача.

— Мистер президент, — возразила она. — Я не хотела вас обидеть!

Стивенс еле сдержал зевоту. Ох, как же он устал!

— Доктор Осгуд, бывают моменты, когда президент или глава любой другой страны вынужден вести себя как последняя сволочь, — признался Дэвид Стивенс, — но я не из этих сволочей!

— Я и не думаю, что вы сволочь, — смиренно заметила она, — но я просто хотела уточнить вот что: я не считаю, что Виллибой Пауэлл — последняя сволочь! Он не герой, конечно, — больше не герой.

— Не так много этих героев и осталось уже — только на телеэкране, — пожаловался Бономи.

— Нам нужна всего пара, Винс, всего только пара. Вернемся к Пауэллу. Доктор, какого рода доводам или аргументам он может внять?

Она задумалась на пятнадцать-двадцать секунд.

— Может быть, если к нему обратятся жена и сын? — предположила она неуверенно.

Потом она еще подумала.

— Да, пожалуй, он сможет внять их просьбе. Он их любит, так что, возможно, он отреагирует на них адекватно — хотя это будет зависеть от того, как вы собираетесь их использовать. Вы рассматриваете возможность их прямого обращения к нему или имеете в виду использовать их как заложников?

Стивенс заморгал.

— Да вы шутите, доктор! Неужели вы и впрямь решили, что я могу взять женщину и ее двухлетнего сына в качестве заложников?

— Идея замечательная! — ехидно подхватил Бономи. — Мы бы их немного попытали и дали бы Пауэллу послушать по телефону их вопли.

— Перестань, Винс!.. Доктор Осгуд, вы думаете, я на такое способен?

Она совсем смешалась.

— Ваши гуманистические устремления хорошо известны, мистер президент, — тихо признала она, — но мне казалось, что вы сделаете все, что в возможностях президента Соединенных Штатов для того, чтобы спасти нацию — двести семь миллионов граждан разных возрастов, полов, рас и идеологий — от уничтожения. Временами это малоприятная обязанность, но глава государства ведь по большому счету и ответственен за многих — в особенности за их жизнь. Я уверена, вам это известно лучше, чем кому-либо, мистер президент.

— Разумеется, принятие таких ответственных решений никогда не дается легко, — успокоил ее коллега, — но это неизбежный удел всех облеченных государственной властью. Избиратели, как можно предположить, видят в президенте многомудрого и решительного отца и рады переложить подобные ответственные решения на его могучие плечи. Если этот символический отец должен совершить нечто жестокое, безжалостное, дабы сохранить свою семью, семья предпочитает не разделять с ним ответственность за такие деяния — даже при том, что эти деяния необходимы. Президент совершает то, что он обязан совершить, и если он опасается за последствия, то, вероятно, признается в этом как можно меньшему числу людей.

М-да, тут сомнений нет: эти двое люди Майклсона!

— Вы давно в ЦРУ! — спросил Стивенс.

— В июле исполнилось четыре года — на одиннадцать месяцев дольше, чем доктор Осгуд. Мы раньше работали в больнице «Остин-Бриггс» в Стокбридже, штат Массачусетс, а я некоторое время работал в больнице «Сент-Элизабет» здесь, в Вашингтоне.

В это время в разговор вмешался Бономи и напомнил, что уже без десяти семь и президенту, возможно, уже пора ужинать — к последней реплике этой мизансцены парочка из ЦРУ отнеслась с полным пониманием. После долгих часов нервного напряжения президенту требовался отдых, да и сами врачи тоже почувствовали голод.

— Вы сможете вернуться сегодня в девять тридцать, чтобы продолжить ваш доклад? — спросил генерал Бономи. — Или вы предпочитаете поужинать здесь?

Доктор Осгуд улыбнулась по-матерински озабоченно и покачала головой.

— Я предпочитаю поужинать с детьми, — сладко ответила она. — Воскресный вечер, воскресный ужин в кругу семьи — это наша традиция.

Оба психоаналитика уже выходили из кабинета, когда Стивенс задал последний вопрос.

— Доктор Осгуд, я не хочу показаться любопытным, но скажите: чем занимается ваш муж?

Она снова очень мило улыбнулась.

— Ну, он тоже психоаналитик — в Управлении, — ответила она, подхватив доктора Э. 3. Пинни под руку с нескрываемой нежностью.

Когда дверь за удалившимися посетителями закрылась, президент и его помощник переглянулись.

— Они, наверное, очень скромные порядочные люди, Винс, чего о вас не скажешь, генерал!

Бывший ведомый Дэвида Стивенса ухмыльнулся.

— Это точно, мистер президент. Я один из тех безжалостных мясников, засевших в бессердечном военном истеблишменте, который только и делает, что загрязняет окружающую среду да притесняет цветных и волосатиков-хиппи. Мое хобби, сэр, — вытаптывать цветочные клумбы.

Стивенс мысленно вернулся к тому, о чем говорили психоаналитики.

— Эти милые серьезные люди… которые считают, что президент Соединенных Штатов должен быть способен на все, включая детоубийство и каннибализм… так вот, эти люди, возможно, навели нас на след, Винс.

— Жена и ребенок Пауэлла?

Ситивенс кивнул.

— Я бы на это не рассчитывал, Дейв. Я сам плохо знаком с сочинениями герра Фрейда, да и Виллибой, наверное, тоже.

Президент начал беспокойно ходить взад-вперед по кабинету.

— Винс, тут дело не только в психоаналитических теориях, — рассуждал он. — Что еще эти врачи сообщили нам? Шонбахер аморальный маньяк, снедаемый чувством жалости к себе, в сущности, он слабак: он у них не командует и не принимает решений. Фэлко совершенно от них отчужден, это аутсайдер, которому наплевать на все и вся…

— А Хокси — классический пример религиозного психа, которого давным-давно уж следовало упечь в клетку. Самый настоящий убийца-Христа-ради! — сумрачно подвел черту Бономи.

— Остается Пауэлл.

— Но мы еще не обсуждали убийцу-майора, Дейв.

— Это крепкий орешек, могу поспорить на что угодно!

Генерал молча затушил в пепельнице окурок сигары.

— Это будет тот еще спор, Дейв! — ответил он. — Ставкой в этом споре будут шестьдесят, а то и восемьдесят миллионов американских жизней — и одному Богу известно, сколько русских и китайцев!

Это были засекреченные данные — что при советском термоядерном ударе американские потери могут составить от шестидесяти до восьмидесяти миллионов человек.