Чтение онлайн

Капрал Дик Реймонд из 3-й канадской дивизии был 18-летним американцем, сыном фермера из штата Нью-Йорк; он убежал из дому в Канаду, чтобы там вступить в армию, в которой, как ходили слухи, не задают слишком много вопросов добровольно поступающим. В январе 1942 года, когда ему, исключенному за неуспеваемость из средней школы, было всего шестнадцать лет, он поступил в канадскую армию. Через месяц его выгнали из армии, однако вскоре он вновь оказался у Ниагары, приветствуя канадского сержанта на пункте набора в армию добровольцев; такой сержант являлся важной фигурой на границе в те времена. Канадская армия, казалось, кишела американцами. Когда он принимал присягу с группой других рекрутов, им сказали, что в момент клятвы, верности королю американцы могут не поднимать руку, а держать руки по швам. Большинство рекрутов так и поступило. Тут имелись дезертиры и изгнанные из американской армии, двое бродяг, прибывших из Испании после окончания там гражданской войны, и первый американский негр, с которым познакомился Реймонд, огромного роста, умный мужчина, по слухам, в прошлом адвокат из штата Западная Виргиния. Молодой американец проявил достаточную глупость, сказав что у него есть деньги: их у него очень скоро изъяли. Он научился выпивать и мошенничать с некоторой осмотрительностью, стал откровенно говорить о том, как канадские добровольные вооруженные силы очистили военные тюрьмы и госпитали, чтобы пополнить свои ряды перед вторжением. У него сложилось очень невысокое мнение об офицерах, но ему нравились полковые традиции, волынки и юбки в канадско-шотландских частях. И хотя им недоставало дисциплины, его восхищало их поведение на поле боя.

В 1927 году 22-летнему чеху по имени Фрэнк Свобода было предоставлено право на стипендию в колледже штата Айова, затем он получил ученую степень магистра теологии, был посвящен в духовный сан и стал пресвитерианским священником в чешской общине Нью-Йорка. В 1943 году он добровольно вступил в армию, чтобы стать капелланом (подготовку пехотного солдата он прошел еще в чехословацкой армии), и был направлен на трехмесячные курсы капелланов при Гарвардском университете. Рядом с его койкой оказался еврейский раввин, а под ним — католический священник, который шутливо заметил, что никогда не думал, что будет спать вместе с еретиками. После курсов он оказался в 79-й дивизии в штате Аризона, а в марте 1944 года в ее составе прибыл в Англию. Американцев поразили развалины улиц Ливерпуля — результат воздушного немецкого блицкрига; они были тронуты добротой местных жителей, которые приглашали американских солдат на воскресный чай в свои семьи, хотя в условиях строгой карточной системы сами испытывали острый недостаток продовольствия. Все боевое оснащение Фрэнка Свободы для вторжения на Европейский континент состояло из Библии и портативного комплекта оборудования, необходимого для отправления богослужения в полевых условиях. Как европеец, он понимал в отличие от основной массы личного состава дивизии, что победить немцев будет очень трудно. В большой палатке, которую использовал как часовню перед тем, как отправиться во Францию, он выслушивал обеспокоенные высказывания солдат — главным образом о своих женах — и проводил богослужения с солдатами, которые входили в палатку с винтовками и в касках. Показательно, что высокопарные высказывания по поводу дня Д исходили главным образом от старших командиров. «Мне нет необходимости говорить вам, что это великое дело и как оно важно, — писал командующий американской Западной военно-морской оперативной группой контр-адмирал Алан Кирк одному из своих друзей в Вашингтоне 10 марта. — Если это дело окажется успешным, война будет выиграна; если оно потерпит неудачу, война может продлиться многие годы. Возможно также, что оно решит, мы или Россия на некоторое время будет господствовать над всем миром». [82] Полковник Пэдди Флинт, непоколебимый старый командир 39-го пехотного полка 9-й дивизии, писал в более непритязательном духе жене и матери каждого офицера, находившегося под его началом накануне дня Д. «Мы как бы приводим свои дела в порядок, — сообщал он. — Может быть, это просто как весенняя уборка в доме, что мы обычно делали дома под руководством матери, когда я еще был мальчиком. Во всяком случае, я уверен, Вы меня поймете. Я просто хотел сказать Вам: мы думаем и заботимся о Вашем сыне Гарри в полку…»

…15 мая в школе Святого Павла Монтгомери в последний раз излагал план «Оверлорд» перед старшими офицерами союзных армий, которые устроились на деревянных скамьях за единственным рядом стульев впереди для короля, Черчилля, Смэтса и Брука. Это было самое большое скопление старших командиров, когда-либо собиравшихся вместе под одной крышей в зале для брифинга: Брэдли, которого англичане уважали и будут уважать еще больше как одного из американцев, «который действительно понимает, что такое сражение»; генерал Лоутон Коллинс, командир 7-го корпуса, нервозный, вспыльчивый, честолюбивый «молниеносный Джо», получивший широкую известность своими действиями в качестве командира дивизии на Гуадалканале; [83] генерал Джероу, командир 5-го корпуса, менее внушительный по внешности и еще не получивший боевого крещения в такой должности; генерал Корлетт, командир 19-го корпуса; генерал Миддлтон, командир 8-го корпуса. Англичане проявляли обоснованное беспокойство относительно качества американского командования и штабной работы на корпусном и дивизионном уровнях. Некоторые американские старшие офицеры позднее признавали, что критика определенным образом подействовала на общую обстановку. Просто не было достаточного количества тщательно подготовленных штабных офицеров, чтобы их хватало в условиях огромного увеличения численности армии. Однако здесь присутствовали также и некоторые выдающиеся американские командиры дивизий — Хубнер, командир 1-й дивизии, Бартон — 4-й дивизии, Эдди — 9-й дивизии.

Майлс Демпси, командующий английской 2-й армией, представлял собой скромную личность, почти неизвестную английской общественности, с которым, по словам самого Демпси, Монтгомери обращался скорее как с командиром корпуса, чем командующим армией. Однако Демпси был большим профессионалом, блестящим знатоком сухопутных операций, исключительно надежным исполнителем воли своего командующего. Генерал Крокер, командир 1-го корпуса — твердый, надежный офицер, который ни разу в ходе боевых действий в Нормандии не вызвал у Монтгомери беспокойства в отличие от Бакнелла, командира 30-го корпуса, в котором Брук всегда сомневался и который был предназначен на увольнение. Генерала Крерара, которому предстояло командовать канадской армией, когда она пойдет вслед за штурмовыми соединениями на континент, считали лишенным воображения, флегматичным администратором; Монтгомери упорно пытался освободиться от него, но политические императивы оказались слишком сильными. Гай Саймондс, командир корпуса в армии Крерара, проявил себя как один из выдающихся командиров в нормандской кампании, непреклонный, правдивый, умный сапер, на которого все чаще опирался Монтгомери. Что касается остальных, то здесь находились два ветерана боев в пустыне, О'Коннор, командир 8-го корпуса, и Ритчи, командир 12-го корпуса. На дивизионном уровне, за исключением блестящего командира 11-й бронетанковой дивизии Робертса, английскую группу дивизионных командиров можно было охарактеризовать скорее как надежную, чем воодушевляющую. Уже появились сомнения относительно командира 7-й бронетанковой дивизии генерал-майора Эрскина, который был совершенно неожиданно выхвачен со штабной работы на эту должность, хотя существовало распространенное мнение, что она, как и звание, выходила за пределы его потолка. Эрскин любил подчиненных, был глубоко привязан к ним, и в этом заключался корень многих неприятностей в ходе операций в Нормандии; он с готовностью принимал на веру слова своих подчиненных, будто они сделали все, что было в их силах. Это был не тот человек, чтобы решительно управлять своей командой. Однако на войне, как и во всех видах человеческой деятельности, никогда не бывает достаточного количества людей с такими качествами, чтобы они соответствовали требованиям данного момента. Недостатки союзного командования, назначенного для осуществления операции «Оверлорд», нашли зеркальное отражение в действиях немецкого командования на противоположном берегу.

Изложение плана и проведенных приготовлений, сделанное Монтгомери 15 мая, как и предыдущий брифинг 7 апреля, было признано даже его критиками блестящим: в нем ярко проявлялись умение схватить суть, уверенность, совершенное владение планом и его деталями. Он уже провел большое занятие — «Тэндерклап» — с командирами сухопутных войск на огромном макете будущего поля боя, на котором создавал различные ситуации, неожиданные осложнения и возможные препятствия, чтобы проверить решения участников занятия. Беда Монтгомери заключалась в том, что само его мастерство заблаговременного планирования стало источником скептицизма противников, поскольку всегда неизбежны определенные несоответствия реальной обстановки на поле боя с заранее составленным планом. На всем протяжении кампании в Нормандии Черчилль никогда не упускал из виду установку Монтгомери, подчеркивавшую необходимость быстрого прорыва танковыми силами обороны противника после десантирования: «… Я готов идти почти на любой риск, для того чтобы воспользоваться такой тактикой. Я бы пошел даже на риск полной потери танковых бригадных групп… задержка, которую они вызвали бы у противника до того, как его можно будет уничтожить, оказалась бы по времени вполне достаточной, чтобы иметь время высадить наши основные силы на берег и перегруппироваться для мощных наступательных действий». [84] Брэдли также не забывал высказываний Монтгомери в школе Святого Павла относительно возможной перспективы выхода танков к Фалезу в день Д, «чтобы побродить там немножко». Монтгомери имел полное основание хотя бы в частном порядке сказать Брэдли и Демпси — и прежде всего Черчиллю, — что, что бы ни говорил он своим войскам, он не ожидает глубокого вклинения в немецкую оборону в день Д от неопытных войск, восстанавливающих свою способность действовать на суше. Но он этого не сделал. И заплатил довольно высокую цену после имевших место событий, когда не оправдались его надежды, высказанные им публично и в частном порядке старшим и младшим офицерам.

В последние недели перед днем Д основное расхождение во взглядах высшего командования союзников касалось не операции «Оверлорд», а планируемого вторжения на юге Франции — операции «Энвил», на проведении которой твердо настаивали американцы, а англичане ожесточенно сопротивлялись, так как это наверняка нанесло бы большой урон операциям в Италии. Трудности с обеспечением боевыми и транспортными судами вынудили отказаться от идеи одновременного десантирования на юге и севере Франции и пойти на то, чтобы осуществить операцию «Энвил» как второстепенную десятью неделями позднее. Споры между Лондоном и Вашингтоном по этому поводу продолжались до последних дней перед ее началом. Это стало первым крупным решением в ходе войны, при принятии которого американцы решительно отказались уступить давлению англичан и пошли по избранному ими самими пути, что явилось предвестником других болезненных ударов по британской самоуверенности и гордости.

Обсуждение вопроса о выброске воздушных десантов в поддержку операции «Оверлорд» было осложнено появлением делегации штабных офицеров от генерала Маршалла, чтобы изложить твердое мнение начальника штаба армии США, которое сводилось к следующему: создав крупные и дорогостоящие воздушно-десантные силы, союзники должны использовать их для осуществления честолюбивого плана окружения. Маршалл предлагал десантировать их с воздуха возле Эвре в «Орлеанском разрыве», чтобы создать крупную стратегическую угрозу немецкому тылу. Эйзенхауэр был вынужден упорно и обоснованно объяснять Вашингтону, что парашютисты не в состоянии противодействовать танковым силам, что, приземлившись, парашютисты становятся совершенно немобильными и что очень трудно и сложно снабжать их боеприпасами и тяжелым оружием.

Более тревожным было то обстоятельство, что немецкие войска в западной части Котантена получили прдкрепление, и это вынуждало Брэдли пересмотреть существующий план выброски американского воздушного десанта. Выделенные для десантирования две дивизии теперь должны были приземляться только на восточной стороне полуострова. Затем пришла очередь Ли-Меллори создать трудности. В последние дни перед 6 июня этот авиатор оказался одержим мыслью, что американский воздушный десант обречен на провал с огромными потерями, и стремился убедить в этом Эйзенхауэра. В конце концов верховный главнокомандующий отверг его точку зрения «Однако в большую тревогу Эйзенхауэра в самый критический момент этот англичанин привнес немало неприятного от себя, подорвав вместе с тем авторитет своих собственных суждений.

Существенно, что среди солдат в армиях вторжения, даже американцев, ничто так не способствовало укреплению уверенности в самих себе в те последние недели перед днем Д, как личные поездки к ним Монтгомери. С середины мая до июня командующий 21-й группой армий всю свою энергию посвятил инспекционным поездкам в подчиненные войска. Размеренный шаг вдоль выстроившихся рядов; проницательный взгляд в глаза солдат; приказ «разойдись!» и приглашение собраться вокруг генерала, стоящего на капоте джипа; резкое, отрывистое обращение — все было преднамеренно театральным и тем не менее естественным. «Даже Эйзенхауэр при всей его обаятельной непринужденности никогда не вызывал у американских солдат такого восторга, с каким встречали Монти его солдаты, — писал Брэдли. — Среди них он стал человеком поистине легендарным». [85] Монтгомери говорил им, что у противника много дивизий, но большинство из них ослабленные и не укомплектованные до штатного состава: «Все на витрине, у них уже нет ничего в запасе». Американцам он говорил: «Как английский генерал, я считаю за честь служить под американским командованием; генерал Эйзенхауэр является капитаном команды, и я горжусь, что служу под его началом». Лейтенант Филип Рейслер и 12 000 солдат из американской 2-й бронетанковой дивизии собрались на футбольном поле в лагере Тидуорт в Хэмпшире, чтобы послушать Монтгомери. «Снять каски!» — приказал он, и все дружно сняли каски, за исключением Мориса Роуза, стоявшего возле джипа. «И вы тоже, генерал», — обратился к нему Монтгомери. Он сделал небольшую паузу и медленно обвел глазами огромную массу собравшихся людей. Наконец сказал: «Хорошо, наденьте каски. Следующий раз, когда встретимся, я всех вас узнаю». Это была блестящая сцена.

В те же дни Монтгомери выступал перед гражданской аудиторией, в частности перед заводскими рабочими и железнодорожниками. Однако эти выступления не вызывали особого энтузиазма у английского правительства. В них чувствовался слишком сильный привкус откровений национального военного повелителя, порождавший у политических деятелей глубокие инстинктивные опасения. Когда он предложил провести общенациональный молебен в Вестминстерском аббатстве перед началом вторжения и представил на двух страницах полный перечень гимнов и молитв, идея была поспешно отвергнута. Монтгомери отправлялся во Францию, оставляя в Англии многих, кто уверовал в его мастерство и умение претворить вторжение в реальность. Ни один из его английских или американских критиков не мог бы теперь отрицать важность его вклада в подготовку операции «Оверлорд»; ни один другой генерал союзников не мог бы добиться таких результатов. Но он оставлял за собой и немало враждебности, горечи. Генерал Морган, так усердно и долго трудившийся на посту начальника штаба командующего союзными войсками, никогда не простит Монтгомери безжалостную отправку его на задворки войны после возвращения в Англию. Десятки старших офицеров, которые не были с ним в Африке, Монтгомери уволил — одних по достаточно обоснованным причинам, других в силу того, что новый командующий их не знал. Да и в самом штабе Эйзенхауэра было много офицеров, готовых нашептать верховному главнокомандующему что-нибудь ядовитое о Монтгомери. Но пока англичанин действовал успешно, он оставался неуязвим. А на случай неудачи сухопутной кампании под его руководством он запасся многими влиятельными заложниками.

«Если они нападут на западе, — сказал Гитлер в декабре 1943 года, — то это нападение решит исход войны». [86] Каковы бы ни были, по мнению западных союзников, недостатки Атлантического вала, но заявление Гитлера, что они с нетерпением ждут вторжения союзников, никоим образом не было блефом. Его армии в России беспощадно отбрасывались и уничтожались; только в период между июлем 1943 и маем 1944 года немцы потеряли на востоке 41 дивизию. Общая численность немецкой армии на востоке уменьшилась с трех миллионов с лишним в июле 1943 года до 2,6 млн. человек в декабре. После этого в период между мартом и маем в 1944 году они понесли дальнейшие потери, составившие 341 950 солдат и офицеров, и, кроме того, потеряли 150 000 солдат и офицеров после высадки союзников в Италии. Теперь у немцев единственно мыслимый шанс избежать катастрофы заключался в срыве операции «Оверлорд». «Наша единственная надежда, что они высадятся там, где мы можем использовать против них армию», [87] — говорил генерал фон Тома одному из своих товарищей в плену. Если бы удалось сбросить союзников обратно в море, то немыслимо, чтобы они смогли предпринять новую попытку в ближайшие годы или вообще когда-либо. И тогда можно было бы почти все силы немецкой армии на северо-западе Европы, а это 59 дивизий, перебросить на восток, чтобы там до конца сражаться против русских. В пределах года мы должны получить секретное оружие и реактивные самолеты в нужном количестве. После этого, рассуждал Гитлер, было бы возможно все, что угодно; такой набросок сценария мог превратиться в реальность только при условии, что удастся не допустить захвата союзниками плацдарма во Франции.