Чтение онлайн

Другая монахиня, матушка Л., также трудившаяся в ростовском храме, вспоминает: «Володю все очень любили. Он работал дворником в нашем кафедральном соборе Рождества Пресвятой Богородицы, а в отпуск ездил по монастырям… Был в Дивееве, Псково-Печерском монастыре у старцев, а еще побывал в Троице-Сергиевой Лавре у архимандрита Кирилла. А уж как съездил в Оптину то был ею покорен. Пошел он тогда к нашему владыке Владимиру (ныне митрополиту Киевскому и всея Украины) и говорит: "Владыко, я готов хоть туалеты мыть, лишь бы дали мне рекомендацию в монастырь". А владыка говорит, что вот как раз у нас в соборе туалеты некому мыть. А выбор Оптиной одобрил: "Хорошее, – говорит, – место". И вот ради возлюбленной Оптиной Володя моет туалеты – и мужской, и женский… Придет на рассвете, когда там ни души, и все чистенько перемоет».

Матушка Л. рассказывала, что деньги, когда они появлялись у Владимира, он раздавал нищим, стараясь, чтобы никто из знавших его этого не видел. «Был он кроткий, смиренный, трудолюбивый, – рассказывает она. – Молчалив был на редкость. Душа у него была такая нежная, что все живое чувствовало его ласку. Вот кошечки бездомные к собору лепились, а Володя рано утром отнесет им остатки пищи с трапезной и положит в кормушки подальше от храма. Они уж свое место знали. Птицы Володю узнавали, и голуби, завидев его, слетались к нему, потому что он их кормил».

Одна простая женщина, также трудившаяся в этом соборе, Е. Т., приняла Владимира к себе на квартиру. Дала ему ключи от флигелька и велела хозяйничать, как он хочет, совершенно и во всем доверяя ему. Владимир, зная, что она за день сильно устает в трудах, старался что-нибудь сделать для нее приятное. «Возвращаюсь, – вспоминает она, – бывало, поздно вечером голодная, а он меня встречает: "Матушка, поешьте. Я пирожки вам испек". Уж до того вкусные пек пироги – редкая женщина так испечет! "Где ж ты, – говорю, – так печь научился?" – "В армии, – говорит, – одно время поваром был, солдатам готовил. Там и научился всему"».

Е. Т. пишет, что квартирант ее жил очень уединенно – все молился. Гулять не ходил – только в храм. Она вспоминает его слова: «Хочу в монастырь. Но сперва поезжу, чтобы выбрать место себе по сердцу» (а по сердцу он и выбрал Оптину Пустынь). И другое слово: «Хорошо, – сказал он, – тем людям, которые умирают мученической смертью за Христа. Вот бы и мне того удостоиться!»

Наконец, он собрался в Оптину. Трубящий Ангел, которого он там видел на башне, как бы призывал его… «Если в Оптиной Пустыни меня не примут, – сказал он, – то уйду в горы. И больше на этой земле вы меня не увидите, пока не буду прощен Богом».

В июне 1990 года он прошел пешком 75 километров от Калуги до Козельска и поздним вечером, почти ночью, подошел к запертым воротам обители. Он сделал земной поклон, помолился, но не решился стучать. Так всю эту ночь и провел у ворот Оптиной.

На рассвете его заметил бригадир паломников. После некоторых расспросов направил на послушание в паломническую трапезу. На житье Владимир был определен в скитскую гостиницу, в общую келлию на третьем этаже. Первое время он нес послушание в паломнической трапезной на втором этаже, потом, и после пострига тоже, в братской, на первом.

На Кириопасху 1991 года Владимир был одет в подрясник Отец М., который удостоился в этот праздник того же, вспоминает с восторгом: «В общем нас восемь человек одели на Кириопасху… Благовещение совпало с Пасхой! Что это было! Отец Ф., спаси его Господи, – как он подготовился к службе! Сложное очень соединение службы, необычное… Как пропели! Какой был праздник! Все горело… И нам подрясники, восьмерым человекам… В том числе и о. Ферапонту».

У о. Ферапонта, тогда еще Владимира, кроме других послушаний было и такое: резать параманные и постригальные кресты. «У меня, – говорит отец М, – крест парамана вырезан им. Не знаю, крест монашеский, постригальный, им ли был вырезан. Скорее всего, тоже им. Все братья, кто в это время постригался, носят кресты о. Ферапонта. Кстати, я считал, что кресты эти непревзойденные… То ли они уже сроднились глазу… Но другие кресты были уже не такие. Как-то меньше строгости, что ли… Мой крест постригальный какой-то необыкновенный».

Так вот сказалась духовная одаренность послушника Владимира. Он стал много работать с деревом, совершенствуя свои прежние профессии столяра и плотника, осваивая делание иконных досок, аналоев и всего, что нужно для храма. Топор да рубанок, сверло и стамеска… И молитва Иисусова, непрестанная, сердечная…

В октябре того же года, на Покров Богородицы, Владимир был пострижен в иночество – в рясофор – с именем преподобного Ферапонта Белоезерского, сотаинника Белоезерского чудотворца преподобного Кирилла.

Отец Ферапонт все делал с рассуждением и самоотверженностью, свои собственные нужды ставя на последнее место. Бывший монастырский трудник, семь лет проработавший в Оптиной Пустыни, А. Г., написал выразительные воспоминания, в частности о том, как ему пришлось поработать рядом с о. Ферапонтом в трапезной. «В 17 лет я приехал в Оптину Пустынь, – пишет он, – и работал сперва по послушанию в просфорне. А месяца через полтора у меня вышло искушение: стоял я в очереди в трапезную и осудил в душе трапезников: „Сами, – думаю, – наелись до отвала, а мы тут голодные стоим!“ До Оптиной я работал помощником повара в ресторане и кухонные обычаи знал… А как только я осудил трапезников, меня тут же перевели на послушание в трапезную. Ну, думаю, попал на хлебное место. Уж теперь-то и я поем…

В первый же день, как только сготовили обед, взял я половник, тарелку и лезу в кастрюлю с супом. "Ты куда?" – говорит о. Ферапонт. "Как куда? За супом! Есть хочу". "Нет, – говорит, – брат, так дело не пойдет. Сперва мы должны накормить рабочих и паломников, чтобы все были сыты и довольны. А потом уж сами поедим, если, конечно, что останется".

В общем, ни супу, ни второго нам в тот день не досталось. Смотрю, о. Ферапонт достал ящик баклажанной икры, открыл три банки и, выложив в миску, подает мне. "Наконец-то, – думаю, – и я поем". А о. Ферапонт мне показывает на кочегара, который после смены обедать пришел: "Отнеси, – говорит, – ему, дай чаю и хлеба побольше. Пусть как следует поест человек". Смотрю – с других послушаний приходят обедать опоздавшие, а о. Ферапонт все открывает для них банки с икрой. Тогда в трапезной работал паломник В., он теперь священник. И вот В. говорит: "Давай я буду открывать банки". "Не надо, – говорит о. Ферапонт, – руки попортишь". "А ты не попортишь?" "Лучше я один попорчу, – отвечает он, – чем все".

Так я попал на "хлебное место", где, пока всех накормим, самим трапезникам, бывало, оставались лишь хлеб да чай».

Тот же А. Г. вспоминает, как о. Ферапонт начал, несмотря на постоянное недосыпание из-за мойки котлов или чистки картошки до полуночи, ходить на полунощницу, читавшуюся в 5.30 утра. В общей келлии, где он жил, не все могли подняться после двух-трех часов сна. «А потом о. Ферапонт сказал: "Зачем мы сюда приехали? Хватит так жить. Надо Богу послужить"». И уже не пропускал ни одной полунощницы с этого времени. «Мне очень хотелось спать, – пишет А. Г. – Но я уже привык, что на рассвете, улыбаясь, как всегда, одними глазами, меня будит о. Ферапонт, и тоже втянулся ходить на полунощницу… Так через о. Ферапонта мне открывалась тайна монастырских рассветов, когда первыми Бога славят монахи, и потом просыпаются птицы».

После пострига о. Ферапонт очень серьезно отнесся к своему монашескому званию: решил добиться исполнения всего, что монаху завещано отцами-аскетами. Оптинский инок, о. М-л, вспоминает, что он, например, «вставал каждую ночь и делал пятисотницу. Читал много книг. У меня он брал по молитве Иисусовой несколько книг – Валаамские сборники, – долго держал их и даже конспектировал. О. Ферапонт был очень ровен с братией, со всеми вообще».

У некоторых осталось впечатление, что о. Ферапонт, выдерживая принцип монашеского одиночества, почти не общался с братией. Но ведь общение бывает разное… И вот какие воспоминания оставались о нем: «О. Ферапонт был мягкий человек, молчаливый, – пишет о. Ф-т. – Трудно сказать, большой он был молитвенник или нет, но молиться любил… О. Ферапонт был глубокий, умный человек, вообще, что называется – с задатками, со способностями интеллектуальными и душевными. Одаренный человек». Братия замечали все это, так как о. Ферапонт пользовался их келейными книгами, не чуждаясь и краткой духовной беседы. Без довольно близкого общения не могло бы быть и следующей характеристики о. Ферапонта: «В нем чувствовался огромный внутренний драматизм и напряженная жизнь духа, какая свойственна крупным и сложным личностям… Что стояло за этим, не знаю, но это был человек Достоевского» (это мнение художника-резчика).