Чтение онлайн

О. Ферапонт не читает ничего лишнего. А выписывает и запоминает он только то, что относится к главному деланию монаха. Некоторые выписки он вешал на стену келлии, чтобы были на его глазах. Некоторые такие выписки могут показаться простыми, но это только на первый взгляд. Вот, например, такая: «Соединенная с постом молитва (трезвенная) опаляет бесов». Господь в Евангелии сказал, что бесы изгоняются постом и молитвой: это гроза для них. А вот запись, где несколько развернуто слово Господа к преподобному Антонию Великому – «знай себя и довлеет ти…»: «Довольно нам о себе заботиться только, о своем спасении. К братнему же недостатку, видя и слыша, относись как глухой и немой – не видя, не слыша и не говоря, не показывая себя умудренным, но к себе будь внимателен, рассудителен и прозорлив».

Из преподобного Паисия (Величковского) выписаны мысли, напоминающие краткие и образные присловья старца Амвросия: «Если хочешь побороть страсти, то отсеки сласти. Если удержишь чрево, войдешь в рай. Когда кто познает душевную силу изнеможения, то вскоре получит покой от страстей. Покой и сластолюбие – бесовские удицы, которыми бесы ловят души иноков на погибель». А вот выписка из святителя Григория Нисского: «Совершенство состоит в том, чтобы не рабски, не по страху наказания удаляться от порочной жизни, и не по надежде наград делать добро… Одно только представляется страшным – лишиться Божией дружбы, и одно только можно признать драгоценным и вожделенным – соделаться Божиим другом. Это, по-моему, и есть совершенство в жизни». Из творений святителя Игнатия на стене келлии о. Ферапонта появилась следующая выдержка: «Господь заповедал отречение от естества падшему и слепотствующему человечеству, не сознающему своего горестного падения… Для спасения необходимо отречение от греха, но грех столько усвоился нам, что обратился в естество, в самую душу нашу. Для отречения от греха сделалось существенно нужным отречение от падшего естества, отречение от души, отречение не только от явных злых дел, но и от многоуважаемых и прославленных миром добрых дел ветхого человека, существенно нужно заменить свой образ мыслей разумом Христовым, а деятельность по влечению чувств и по указанию плотского мудрования заменить тщательным исполнением заповедей Христовых, "иже есть от Бога, глаголов Божиих послушает"» (Ин. 8,43).

Всего несколько выписок, а сколько здесь существенного для монаха! Целая аскетическая система. Это было определенное – оптинское направление. Тут преподобный Паисий и святитель Игнатий. Здесь же и монашеская древность, время, когда сложилась христианская аскетика – подъятие душевного и телесного подвига ради Христа. Любимая книга о. Ферапонта– «Писания преподобного отца Иоанна Кассиана Римлянина» в переводе епископа Петра (Екатериновского), прожившего в Оптиной Пустыни два года (1883–1884). Его труды, подаренные им Оптиной для издания в ее пользу, особенно известнейшее «Указание пути к спасению», нередко печатались в Шамординской типографии.

Преподобный Кассиан, живший в конце IV – начале V века, – один из православных аскетических учителей, давший в своей книге свод суждений египетских подвижников его времени о монашеском делании. Книга практическая, раскрывающая все в подробностях, поэтому ее весьма ценили и преподобный Паисий и святитель Игнатий, создавший сходную монашескую книгу – «Отечник». В труде преподобного Кассиана две части: «О постановлениях киновитян» (то есть руководство для иноков, живущих в общежительном монастыре) и «Собеседования египетских подвижников» – раздел более отшельнический. Это, собственно, духовные слова великих старцев – авв Моисея, Пафнутия, Даниила, Серапиона, Феодора, Серена, Исаака, Херемона, Нестероя, Иосифа и других. В целом книга обладает и глубиной, и универсальностью – то есть может заменить собою едва ли не целую библиотеку.

О. Ферапонт вышел на ту же узкую и благодатную стезю весьма трудного делания, как и о. Василий. Они (как и инок Трофим) поставили себе почти невыполнимую цель, но пошли к ней без оглядки, без послаблений и отступлений. Что касается полюбившихся о. Ферапонту писаний преподобного Кассиана, то они в России почитались так высоко, что их ставили наравне с творениями святителя Василия Великого. Его хвалил св. Иоанн Лествичник Епископ Петр в предисловии к своему переводу писал: «Какое точное понимание духовной жизни, какое высокое учение о духовных предметах, какая глубина смирения, чистота сердца и другие добродетели раскрыты в писаниях преподобного Кассиана, – без сомнения, те же были осуществляемы и в его жизни; все написанное было им самим передумано, перечувствовано, усвоено, пройдено самым делом».

Последовательно приучая себя к молчанию, о. Ферапонт, трудясь на послушаниях, старался не произносить ни одного лишнего слова. Попытки вызвать его на беседу он неизменно пресекал. Где бы он ни был, что бы ни делал, он творил Иисусову молитву. Однако не бездумно, не механически. Он хотел знать об этом делании как можно больше. В конце концов у него выписками об Иисусовой молитве заполнилась целая тетрадь. Если руки его не были заняты работой, то в них не прекращалось движение четок Ночью же он творил молитву с поклонами – сосед по келлии удивлялся, как долго длилось это коленопреклонение… Исповедовался он практически каждый день, иной раз и дважды. Душа его жаждала очищения покаянием.

Близился к концу Великий пост 1993 года. О. Ферапонт ожидал пострига и начал вырезать для себя постригальный крест. О. М-й вспоминает, как он пришел к нему со словами: «Странно… Всему монастырю постригальные кресты резал, а себе почему-то не получается. Вырежи мне крест». О. М-й и вырезал, вернее сделал, но уже на его могилу.

Может быть, о. Ферапонт был извещен от Господа о скорой своей смерти. В начале года он раздал все свои мирские вещи: меховую шапку, новый комбинезон, джинсы и даже шерстяные носки… А ближе к Пасхе и свои инструменты, без которых нельзя работать, а принимавшие иногда и удивлялись – для чего же это… К этому времени даже внешний вид о. Ферапонта как-то изменился. «Мне запомнилось его лицо, – вспоминает один из насельников Оптиной, – незадолго до последней его Пасхи. Был чин прощения, и когда дошла очередь до о. Ферапонта, он поднял на меня свои голубые глаза. Они светились такой любовью, и такая была у него улыбка, мгновенно преобразившая его суровые черты, что я подумал: Господи, да среди нас живут Ангелы!»

В Великую Пятницу при звоне на погребении и выносе св. Плащаницы о. Трофим, как старший звонарь, вдруг начал пасхальный звон, и они с о. Ферапонтом вместо скорби подняли такую бурю ликования, выразившуюся в звуках меди, что всех привели в изумление. О. Трофима вызвал о. наместник и потребовал объяснений… Но какие же могли быть объяснения? Старший звонарь мог сказать только одно: «Простите, виноват».

Тринадцатилетняя паломница из Киева Н. П. присутствовала в Киеве на обретении мощей владыки Владимира, митрополита Киевского и Галицкого. Ее благословили отвезти в Оптину частицы облачения святителя-мученика. Она приехала в обитель в Страстную Субботу. Эти святыни она вручила отцам Трофиму и Василию во время Пасхальной Литургии во Введенском соборе, а о. Ферапонту – в Скиту.

Вспоминают, что в Пасхальную ночь о. Ферапонт стоял возле канона. Его теснили, но он как бы не видел никого, – кто знает, как высоко душа его воспарила? Когда ему передали свечу для поставления на канон, он зажег ее, но поставил не сразу, а долго стоял с ней, склонив голову и как бы благоговейно прислушиваясь к никем не слышимому голосу… Но вот он медленно перекрестился и, поставив свечу, пошел на исповедь.

«За несколько часов до убийства, – вспоминает иеромонах Д., – во время пасхального богослужения у меня исповедовался о. Ферапонт. Я был тогда в страшном унынии и уже совсем был готов оставить монастырь, а после его исповеди мне стало как-то светло и радостно, как будто не он, а я поисповедался: "Куда уходить, когда тут такие братья!.." – Так и получилось: он ушел, а я остался».

Служба кончилась. Народ стал расходиться и разъезжаться под ликующий звон колоколов – на звоннице были иноки Трофим, Ферапонт и иеродиакон Лаврентий… Потом они пошли разговляться. Когда монастырский двор уже почти опустел, на звонницу пришли отцы Трофим и Ферапонт и начали звонить вдвоем… И тут к ним метнулась черная тень: блеснула сталь… иноки упали один за другим. Последние звуки колокола прозвучали набатом. Мученическая кровь обагрила доски помоста под колоколами.

Из далекого совхоза в Кемеровской области прислал письмо отец инока Ферапонта, участник Великой Отечественной войны Л. С. Пушкарев. Он очень сокрушался о том, что не смог побывать на похоронах сына… «Мой единственный сын, – писал он, – погиб от руки дьявола, антихриста…. Я не верю, что нет его. Нет тела, но душа его живая».

Леонид Иванович Татарников (так звали убиенного инока-мученика в миру) родился 4 февраля 1954 года в Сибири, в поселке Датой Тулунского района Иркутской области. Отец его, Иван Николаевич Татарников, был местный житель, а мать, Нина Андреевна, приехала вместе с родителями сюда в 1933 году из Белоруссии, спасаясь от голода. Младенец появился на свет болезненным и кричал почти беспрерывно – думали, что он не жилец на свете… Около двух лет Нина Андреевна маялась с ним, а потом, по настоянию своей бабушки, окрестила его в православном храме, и он затих, стал здоровым и улыбчивым.