Чтение онлайн

– Эх! – выдохнул в ответ майор, безнадежно заклиненный в щели между открытым люком и водительским сиденьем.

Места для рук и ног майору совсем не осталось, не то что двигать рычаги и нажимать на педали! Кое-как, нащупав нужное, что за предыдущих девять дней научили нащупывать, майор дал газ, и танк, дергаясь, как припадочный и обдавая Колю соляровым чадом, пошел прямо на КШ.

– Сбрось газ, – закричал, зарыдал Коля Котельников, – тормози, мать твою-перемать! Стой, эскулап, стой, шалава, командир сюда бежит, сейчас башку тебе и мне оторвет к едреней бабушке!

Лучше бы Коля не произносил последних слов! Майор уже совсем было вспомнил, где нужно нащупать, что не нажимать и чего не тянуть, чтобы остановиться, но упоминание о комполка произвело обратный эффект. В медицине это называется «полная амнезия». А по-нашему – полная потеря памяти.

Танк, ускоряясь, правой гусеницей передавил все до единого КШ, ограничивающие коридор учебного задания. Не сбавляя хода, рванул на целину и, взрывая вихри снега, понесся к неглубокому оврагу на самый край полигона.

Комполка, запыхавшись, остановился в колее от гусениц, не в силах догнать свихнувшегося майора. Он круто повернулся к ротному, который подбегал с заранее открытым ртом и с рукавичкой, застывшей у виска.

– Товарищ капитан, – отчеканил полковник, краем глаза убедившись, что танк упал в овраг, но не перевернулся, – под трибунал я вас не отдам, но сгною на полигоне, укатаю, как мороженого леща, если этот ходячий клистир за пять дней не будет водить боевую машину как по ниточке!

За неполных десять минут майора выкорчевали из танка и привели пред ясны очи комполка. Тот сидел в жарко натопленном цокольном помещении наблюдательной вышки, разбросав полы тулупа и широко раздвинув колени. В этике такая поза означает крайнюю степень сексуальной агрессии. Но ничего ужасного, чего так опасался майор, не последовало. Комполка встал, приблизил к майору свою красную продутую рожу, прищурил глаза и спросил:

– Что, танк горел?

– Н-никак нет, не горел, т-товари-ищ полковник, – пролепетал обескровленный Пал Сергеич.

– А отчего это от тебя горелым угольем несет? – уточнил вопрос полковник, подозрительно оглядывая майора с ног до головы.

Сбоку к полковнику приблизился замполит и стал что-то нашептывать ему на ухо.

Комполка, по мере получения конфиденциальной информации, сначала с недоумением, а потом и с нескрываемым интересом стал присматриваться к полковому доктору.

– Так, значит, трое их было? – уточнил он, обращаясь непосредственно к майору.

Тот с перепугу сначала ничего не понял, а когда сообразил, что в настоящий момент отрывания башки к едреней бабушке не предвидится, ответил, шмыгнув красным носом и скромно потупившись:

– Так точно, товарищ полковник, трое. Три штуки, товарищ полковник.

Удовлетворенный ответом, комполка повернулся к ротному Котельникову, который сизым голубем топтался у выхода:

– Гони сцепку из двух танков к оврагу. Машину вытянуть и мне доложить. А этого, – он кивнул в сторону потупившегося майора, – назначаю тебе лично в ученики. За пять дней выучишь его так, как никого в жизни не учил. Он, оказывается, у нас молодец, орел! Вишь, ты: три штуки! Молодец!

Комполка покрутил головой и совсем миролюбиво хмыкнул. Запахнув тулуп, он в сопровождении верного замполита, оттеснив плечом Колю Котельникова, который впал в столбняк, вышел на мороз.

Одна голова – хорошо! Две – еще лучше. Три – просто замечательно! А если больше трех голов, то получается Коллективный Разум, великая сила свершения.

Вряд ли кто задумывался над судьбой отдельно взятого Члена Коллективного Разума, потому как он – элементарный винтик, шестеренка, звено, на худой конец просто шайба Гровера в механизме рождения и реализации Идеи.

Есть смысл пристальнее взглянуть на мир и признать, что каждый Член Коллективного Разума тоже человек и имеет право на индивидуальность и даже личную жизнь.

Иногда Члены Коллективного Разума силами обстоятельств оказываются несовместимыми по резьбе, модулю, габаритам. Тогда Идея принимает причудливые формы, а процесс свершения изначально обречен на результат, не предусмотренный сценарием.

Непреодолимыми обстоятельствами в этот раз стал Чемпионат спасателей России. Спрыгнуть с такой телеги на ходу еще никому не удавалось. И Коллективный Разум вынужден был генерировать Идею в строго заданные сроки и в жестких рамках министерской сметы.

Как водится, в планах все выглядело замечательно. Но, как говаривал генералиссимус Суворов: «Гладко было на бумаге…».

Один из Членов Коллективного Разума (для краткости будем их нумеровать в порядке штабной иерархии), «седьмой», рассчитал величину заряда для фейерверка на церемонии открытия Чемпионата. Но «восьмой» то ли плохо понял, то ли проявил излишнюю инициативу, и приветственный пунктир из огненных фонтанов на крыше главного объекта никак не хотел полыхать. Он то уныло гас на третьем или четвертом огне, то начинал гореть с хвоста, а то и вовсе мерзко дымил без пламени. «Восьмой» боролся с этим негативным явлением в меру своего разумения, отбросив теоретические изыски «седьмого» и решая проблему простым увеличением мощности зарядов. Когда эта величина достигла значения двух Хиросим, «восьмой» эксперименты приостановил, сочтя, что теперь в самый раз.

Вот уж на церемонии открытия духовой оркестр грянул торжественный марш. Вот уж «седьмой» махнул рукой, в смысле: «Давай, поджигай!» Но под большим фанерным плакатом, водруженным на крыше главного объекта, ничего не произошло. «Седьмой» с трибуны махал руками со скоростью ветряной мельницы, а «восьмой», зажав во вспотевших ладошках батарейку, раз за разом тыкал веничком скомканных проводов мимо контакта. Наконец он попал куда надо. «Седьмой» это понял по ликующей улыбке «восьмого», замеченной им с расстояния тридцати метров.

Возможно, «восьмой» разуверился в жизни или на репетициях осталось неизрасходованным неназванное количество динамита, но в этот раз все заряды сработали разом. В грохоте взрыва заглохли трубы оркестра. Сорванный со штатного места в голубую высь вознесся фанерный плакат на увесистом деревянном подрамнике. Те, у кого были бинокли, могли с некоторым усилием прочесть уменьшающуюся на глазах надпись: «Слава российским спасателям!». Оркестр пропустил такт. Далее марш стал походить на печальный негритянский блюз, потому что оркестранты уже не глядели на ноты, а опасливо косились в небеса, откуда по непредсказуемой траектории огромным вороном падал пятиметровый плакат. Лишь тот, кто отбивал такт, остался верен себе. Он прикрылся инструментом, и ему в буквальном смысле все было «по барабану».

Плакат удачно для оркестра шлепнулся прямо на стол с прохладительными напитками выездного буфета, развернутого местными властями. Лицо буфетчицы, которое видало всякие виды, приобрело все цвета побежалости стального клинка, вынутого из пламени горна. «Девятый» Член Коллективного Разума, исполняющий обязанности коменданта, на глазах уменьшился, выкарабкался из толпы, и Мальчиком с пальчиком прытко скрылся за ближайшим углом. За этим углом в позиции «на-попа» дремала железная двухсотлитровая бочка с вырезанным дном, в которой «девятый» нашел безопасное временное пристанище.