Чтение онлайн

— Что?

— Он что-то плёл о том, что главный враг — Путин, пятое, десятое… В итоге предложил мне продать документы и, если мне не нужны деньги, отдать их в организацию.

— И ты его послал?

— Даже не стал. Ответил, что принял к сведению, и ушёл. Дошёл до метро и… — было видно, что Виталик колеблется, — ты точно хочешь знать совсем всё?

— Да, — твёрдо повторила Люба.

— Я позвонил майору Артюхину из ФСБ. Ты спросишь, откуда у меня его телефон? Он меня вызывал, если не ошибаюсь, где-то в начале осени пятого года, после того, как меня несколько раз забирали на несанкционированных акциях. Предлагал сотрудничать, я, естественно, отказался. И в тот вечер я ему позвонил, поехал к нему в приёмную и выложил ему ситуацию, как и Маркину. Что так смотришь? — он усмехнулся. — Осуждаешь?

— Рассказывай дальше, пожалуйста! — Люба отвела глаза.

— Ладно… Я рассказал Артюхину, как на меня вышел натовский шпион, в общем, он обещал мне помочь. Но при условии, что я подпишу обязательство о сотрудничестве с ФСБ.

— И ты подписал?

— Да, — кивнул Виталик, — подписал. И только после этого понял, что они в сговоре. Когда Артюхин сказал, чтобы я обязательно принёс с утра все документы, я уточнил, оригинал или можно копию, и он ответил, что можно копию… То есть он не о сохранности беспокоился, а пытался их у меня выудить обманом. Я согласился и поехал домой.

— И почему же тебя арестовали? — Виталику показалось, что в Любином голосе звучат нотки недоверия.

— Я… поехал домой, — продолжал Виталик, — собрал все документы отца, пошёл в Кузьминский парк и всё сжёг на пустыре. Всё. Ничего нету. А арестовали меня случайно. Я шёл обратно домой через дворы и случайно стал свидетелем, как скинхеды зарезали дворника. Узбека. Он даже ещё живой был… Только они убежали, а я хотел помочь, и тут менты. Меня забрали в отделение, а дальше по накатанной — и сделали виноватым. Мне безумно повезло, что отпустили, даже не знаю, как так повезло, думал, закроют, хорошо, если на двадцатку, а то и на пожизненное. Вот так ни за что ни про что, но знаешь, ещё когда я сидел в ОВД «Люблино», приходил ко мне Артюхин, а потом этот самый Стивенс, прикинь? Какой-то западный буржуй — и приходит вот так запросто к подозреваемому по сто пятой. Миллион долларов, сука, предлагал за диссертацию. А нету её. Сгорела. С ним чуть истерика не случилась. Я эту истерику потом сколько раз припоминал на тюрьме, что хоть не зря жизнь прожил, хоть чем-то навредил натовским тварям, — вот такая история, хочешь верь, хочешь не верь, всё рассказал как было…

— Врёшь ведь, — вдруг звонко и зло сказала Люба, — а я-то тебе почти поверила… Эх…

— Я тебе клянусь, — начал было Виталик.

— Складно рассказываешь, да не всё складывается, — продолжала она, пряча за злой усмешкой подступающие к горлу слёзы, — одно обстоятельство не ложится в строку, уж извини. Какого, говоришь, числа ты был у Артюхина.

— Восемнадцатого ноября, поздно вечером, — ответил он, ещё не понимая, куда она клонит, — возможно, вышел от него уже после полуночи, то есть формально девятнадцатого…

— Не угадал. Хочешь, я тебе скажу, Нецветов, где ты промахнулся? Твоя бумажка о работе на ФСБ подписана восемнадцатым октября, понятно? Октября, а не ноября! Поэтому тебя и выпустили из тюрьмы… И кому я поверила…

— Люба! Постой, Люба! — закричал Виталик, чувствуя, что вот сейчас уже развернётся она и пойдёт прочь, как тогда, в далёкий день седьмого ноября на площади, только на этот раз точно навсегда, — я не упомянул, потому что не думал, что это имеет значение. Но да, так было, Артюхин захотел, чтобы я поставил число на месяц раньше, вроде, сообщение от источника, которого он до того завербовал… Постой-ка, — осенило его вдруг, — а ты-то откуда об этом знаешь?

Люба чуть не задохнулась от обиды.

— То есть ты… предполагаешь, что я работаю на ФСБ?

— Взаимно, — парировал он.

Повисла странная пауза.

— Хорошо, — сказала Люба после секундной задержки, — меня вызывал Артюхин в мае шестого года. Вызывал на тему питерского саммита, я тебе о нём писала, ну и предлагал сотрудничать. И показывал твою расписку. Да, да, Нецветов, я подумала, чтобы вбить между нами клин, или поссорить… И я в первый момент поверила, а потом решила подождать, пока поговорю с тобой лично. И вот, чёрт возьми, говорю, — она засмеялась сквозь слёзы. — Ты мне веришь? — спросила она наконец.

— Верю, — ответил Виталик, — а ты мне?

— И я тебе верю, — кивнула она, — как же мне тебе не верить, Нецветов? Я же тебя люблю, — и она упала к нему на грудь, разразившись хохотом, перемежаемым рыданиями, — Нецве-етов!..

Он молча ждал, пока Люба успокоится.

— Значит, ты сжёг диссертацию, — спросила она наконец весело и в то же время серьёзно, — ничего не осталось?

— Ничего, — подтвердил он.

— А знаешь, Виталик, рукописи не горят. Я же брала у тебя её на время, помнишь?

— Конечно… — только и смог произнести он.

— Я всё отсканировала, Виталик. Ты уж прости, что не спросила твоего разрешения, мы же были в ссоре. Но знай, что отсканировала.

— И где файлы? — забеспокоился Виталик. — Они не попадут к чужим?… В свете того, что я тебе рассказал…

— Нет, не волнуйся. Я всё скопировала на диски и закопала их в лесу. В Измайловском парке. Я тебе покажу, где именно, и скопирую тебе, если хочешь. Я это сделала на всякий случай, на свой страх и риск. Так что знай, рукописи не горят, Виталик, — она снова улыбалась, обнимая его, стоявшего в растерянности.

За прошедшее время дверь тира ещё больше покосилась — было видно, что ни о каком ремонте здесь и не помышляли. Но старик, продававший пульки для пневматического оружия, узнал постоянного посетителя по походке ещё за несколько секунд до того, как он толкнул деревянную дверь.

— Виталик! — радостно приветствовал он старого знакомого. — Давненько не бывал у нас, давненько… Что ж не появлялся?

— Пришлось уехать по неотложным делам, — уклончиво ответил Виталик.

В тире, кроме него, никого не было — он пришёл посреди рабочего дня. Он набрал пулек больше, чем обычно, руки ощутили знакомый холод оружейного металла и снова действовали сами, по привычке. Но, наводя оружие на мишень, Виталик видел не нарисованные круги — за ними стояли его враги, реальные, живые и тёплые.

Стивенс… Маркин… Артюхин…

Пневматические пули одна за другой ударяли точно в цель, как будто и не было полуторагодового перерыва, как будто только вчера Виталик в прошлый раз держал в руках винтовку.

Стивенс… Артюхин… Маркин…

В минуты, когда в Московском городском суде оглашался вердикт присяжных, Уильям Моррисон находился в самолёте, примерно над территорией Польши, и медленно глотал через трубочку апельсиновый сок. Моррисон был в бешенстве, но сохранял полное внешнее спокойствие.

Он не смирился с неудачей, но начальство отзывало его из России.

С чем будет связана его новая работа — он ещё не знал.

Если бы это зависело от самого Уильяма, он предпочёл бы участвовать в организации маленькой победоносной оранжевой революции в какой-нибудь маленькой стране, где есть нефть и, следовательно, отсутствует демократия. При этом не столь важно, где именно. Моррисон легко приспосабливался к любому климату и часовому поясу. Он мог за короткий период времени на хорошем уровне овладеть языком страны пребывания. Только бы не попадались ему на пути упёртые типы вроде Нецветова, глупого двадцатилетнего мальчишки, которому миллион долларов предлагали, а он полез в бутылку… Или в Бутырку, усмехнулся русскому каламбуру Уильям. От таких личностей у него начинала болеть голова. Да, главное, чтобы люди, с которыми ему придётся иметь дело, свободно изъяснялись на родном для него языке — на универсальном для всех времён и народов языке торга.