Чтение онлайн

— Диссертацией, — она непроизвольно сглотнула комок, пытаясь остановить уже струящиеся из глаз слёзы, — заинтересовались у нас в институте. Заинтересовались люди, которым я откровенно не верю. Сейчас долго рассказывать, но замдекана, который говорил со мной — мерзавец и демократическая сволочь. Такое ощущение, что кто-то давит снаружи… Что делать, Виталик? Может…

— Ничего не делать, — ответил он уверенно. — Не менять местоположения и даже не появляться в тех краях. Ни в коем случае. Ждать. Но лично я бы настаивал — до моего освобождения не предпринимать ничего вообще. Ждать, — повторил он, — нам торопиться некуда, а враги будут торопиться. Поэтому я тебя очень прошу, Люба, не делай никаких резких движений и уж точно, не прикасайся к тому, что зарыто, можешь мне обещать?

— Конечно, — кивнула она, стараясь не размазывать слёзы по лицу.

…А впереди ещё много-много месяцев, недель, дней и часов.

Три года.

Одна тысяча девяносто шесть дней.

Потому что две тысячи восьмой год — високосный. Не попади в срок високосный год — было бы одна тысяча девяносто пять.

Люба улыбнулась — снова одними уголками — но на этот раз ещё и глазами под пушистыми ресницами.

«Пиши…»

«Обязательно…»

Она вскинет голову, выпрямится и пройдёт по гулкому коридору до выхода с каменным лицом.

Равнодушная женщина в камуфляжной форме вернёт ей паспорт, и у выхода её будет ждать верный Димка Серёгин со своей верной машиной, и часов через шесть-семь они будут в Москве.

А потом снова побежит шариковая ручка по белоснежному листу, и письмо, выведенное тонким женским почерком, полетит в конверте на Главпочтамт, на сортировку, на Казанский вокзал, в почтовый вагон и в Мордовию, в руки безличной цензуры, а потом, когда она смилостивится, наконец, в загрубевшие от тяжёлой физической работы пальцы Виталика, и вечером, вернувшись с промзоны, когда наступит недолгое личное время, он будет вчитываться в полные нежности строки, в которые она вложит всю себя… Как поётся в песне — «спрячем слёзы от посторонних», не так ли? Так напишет Люба в ясной и всё ещё тёплой, хотя наплывающая на город осень уже даёт о себе знать пробирающим от сырости утренним холодком и шуршанием сухих листьев под скрежещущими мётлами чернявых приезжих дворников, московской ночи, прежде чем опустить конверт в ящик с утра перед уходом в институт, и наверное, она права, наверное…

Умела Люба писать красивые письма, ничего не скажешь.

Но Виталику не снились умиротворяющие пейзажи. Ему приснился враг.

Надо сказать, в колонии Стивенс редко являлся ему во снах. Но сегодня был именно тот случай.

Враг был одет с ног до головы в оранжевое, светился оранжевым светом и смеялся Виталику в лицо, выкрикивая что-то оскорбительное. Виталику хотелось врезать ему по морде кулаком, и с ноги ещё добавить, но он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и вообще не ощущал своего тела, как будто оно было нематериально, и больше всего раздражало то, что он не мог ударить смеющегося над ним врага… А потом картина словно расслоилась, и хохочущий враг не исчезал, но где-то параллельно горел, горел зелёный материал обложки рыжим пламенем на белом листе свежевыпавшего снега, а ещё где-то шла Люба по усыпанным гравием парковым дорожкам, и он рвался к ней, но враг не пускал его… Сон был отвратительным, и Виталик даже обрадовался, когда его прервал подъём и построение на утреннюю поверку.

Прослушав аудиозапись длительного свидания супругов Нецветовых, Артюхин пришёл к выводу, что копия диссертации Георгия Ивановича всё-таки существует, и его сыну известно, где она находится.

Однако он не спешил делиться этой информацией со своим уважаемым лондонским другом. Мало ли как повернутся события в будущем, а козырь в рукаве никогда не бывает лишним.

Кто-то действовал в понятых по-своему интересах России, кто-то — во вполне осязаемых интересах Североатлантического блока… Но ему были чужды любые абстракции. Подполковник Артюхин руководствовался исключительно собственными интересами Владимира Ивановича Артюхина.

Получив багаж, он вышел из здания аэровокзала На улице у стоянки такси курили несколько иностранных рабочих.

Моррисон подозвал таксиста, загорелого мужика лет тридцати пяти, указал ему на чемоданы.

— Поехали, с ветерком, — сказал сам себе тот на своём языке, захлопывая крышку багажника.

Некоторое время Моррисон внимательно изучал водителя. Машины кругом гудели по поводу и без повода, и он отметил, что за последние годы успел отвыкнуть от арабского стиля езды.

— Сам откуда будешь? — спросил он по-русски.

— Из Одессы, — не отвлекаясь от дороги, отвечал таксист с меньшим удивлением, чем ожидал Уильям. — Не бывали у нас?

— Слыхал, но бывать не приходилось. И как жизнь в Украине?

— На Украине, — автоматически поправил водитель, — Вы из этих, что ли?

— Из кого? — не понял Моррисон. — Я из Австралии.

— Тогда ладно. Я уж подумал, Вы из наших, доморощенных… — он махнул рукой и не стал объяснять, кого имеет в виду. — А жизнь на Украине хреновая. Денег нет, работы нет. Эх, Одесса, жемчужина у моря… Брат мой в Москву подался на заработки. Пашет на стройке за копейки по двенадцать часов в сутки. А что делать? У него семья, это я вольный казак, помыкался по Украине, а тут и предложили добрые люди поехать за тридевять земель. Поехал на год, а сейчас и на второй остался. А что? Тепло круглый год, социалка почти как в СССР, светлая ему память, мухи не кусают, цены тоже, живи — не хочу… — таксист болтал, радуясь, что нашёл понимающего по-русски слушателя. — Вы где ж так по-нашему-то говорить научились в Вашей Австралии?

— Я в Москве часто бывал, — ответил Моррисон.

— Я тоже бывал в Москве, — кивнул водитель. — Приходилось. Знакомые там живут. Девчонка там есть одна симпатичная… Люба зовут. Да вот мы и приехали, — он резко затормозил возле отеля.

Моррисон расплатился новенькими динарами и вышел из машины.

Солнце щедро дарило тепло и свет своих лучей улицам и площадям мирного города Триполи.

Солнце отражалось в стёклах такси, и на горячий асфальт ложилась тень от росшей поблизости высокой пальмы.

Убийца не торопясь поднимался по мраморным ступеням, и вслед ему с водительского места смотрел родившийся в Одессе и заброшенный ветром странствий в чужие края гражданин Украины, участник Октябрьского восстания 1993 года на Красной Пресне, казак Женька Черных.

Огнём и дымом пришло в Россию лето десятого года.

Горели леса, горели торфяники, трещала иссохшаяся земля. Бежали по телеэкрану строки сводок о том, на сколько миллионов гектаров увеличилась площадь пожаров за сутки. Горели деревни под Нижним Новгородом и посёлки под Коломной. Горели заросшие за двадцать лет травой и кустарником бывшие каналы обводнения Шатурских торфяников с намертво заржавевшими шлюзами. Горела молодая двадцатилетняя поросль деревьев на бывших защитных просеках. Огонь угрожал выстроенным на месте бывших пожарных прудов коттеджам, и власти бросали на их спасение и без того не справляющиеся с нагрузкой бригады, бросая на произвол стихии дачные товарищества и целые населённые пункты.

Едкий волок стелился над городами и дорогами. Гарь окутала Москву, просачивалась в метро сквозь изношенные фильтры, проникала в квартиры, и не было от неё спасения за разом исчезнувшими из аптек и немедленно всплывшими у спекулянтов голубыми медицинскими масками, и не было ни глотка свежего воздуха на десятки километров вокруг, и задыхались от дыма звери и птицы, и задыхались люди, и каждое утро отчитывались сухими строчками всё возрастающей статистики морги московских больниц. Лишь в кабинетах чиновников, в следственных отделах да в залах судов бесперебойно работали японские кондиционеры, снабжая живительным кислородом драгоценные организмы государственных служащих.

Казалось, сама земля, доселе бессловесная, восстала и обрушила на людей свою огненную кару.

И в сотнях древних храмов, и в десятках выстроенных заново, возносили люди молитвы о дожде. Но молчали пустые небеса, ни капли воды не пролили они на измученную землю, и глух и нем оставался бог к людским страданиям. Ибо от рук человеческих были построены шлюзы и каналы обводнения, пожарные просеки и пруды, были созданы машины, самолёты и вертолёты для борьбы со стихией… И от рук же человеческих были засыпаны пруды и возведены на их месте элитные коттеджи, распродана и растащена на металлолом спецтехника и пущены по ветру плоды труда предыдущих поколений.