Чтение онлайн

Основную массу коммунистов-служащих составляли оперативные работники — 60 % и 40 % — ответственные работники. Вот эти 40 процентов — приблизительно 185 тысяч человек (на 1928 год) — и представляли собой святая святых советской общественной структуры, ее социальный стержень, точнее, тонкую прочную сеть, раскинувшуюся по всей стране, благодаря которой огромная территория бывшей империи после революционных потрясений стала вновь составлять единое государственное целое.

Пополнение этой боевой когорты происходило в постоянных борениях между принципом преданности системе и персональной компетентностью новых кадров, имевшей своим результатом тот печальный для партаппарата факт, что несмотря на пристальное внимание к социальному положению представителей номенклатуры в ее составе в течение 1920-х годов не удавалось достичь заветных 50 процентов выходцев из пролетарских низов. Согласно данным партийной переписи, на январь 1927 года удельный вес рабочих среди коммунистов-ответработников составлял 43,6 %. Даже в самом партийном аппарате процент рабочих на руководящих должностях не превышал 45,2 %; в среднем звене (завотделами, инструкторы) он опускался еще ниже — 37,5 %; приблизительно столько же — 37,9 % рабочих насчитывалось в массе оперативных работников [555] .

В моменты обострения внутрипартийной борьбы между оппозицией и аппаратом обнаруживалось особо пристальное внимание последнего к социальному составу руководящих кадров первичных парторганизаций. Осенью 1928 года, во время борьбы с правой оппозицией, аппаратом была проведена очередная, «мощная», выражаясь словами ее организаторов, кампания по переизбранию низового партактива. И, как гласил отчет статотдела ЦК, количество производственных рабочих, привлеченных к руководящей ячейковой работе, «заметно выросло». Это было расценено как одно из «наибольших достижений последних перевыборов» [556] .

Более внимательное изучение конкретных результатов кампании навевает законное сомнение по поводу ее «достижений». Оказывается, «мощность» вполне измеряется одно-двухпроцентным приростом количества рабочих в бюро ячеек и среди секретарей по сравнению с 1927 годом, что по сути с большим основанием можно назвать не заметным ростом, а феноменальным топтанием на месте при титанических усилиях изменить социальные показатели в благоприятную сторону.

Процент действительных рабочих в составе бюро ячеек и среди секретарей оставался непозволительно и постыдно низок, учитывая, что речь идет все-таки о «рабочей партии» с идеологией «диктатуры пролетариата». Если на 1 декабря 1928 года в партии всего насчитывалось 41,1 % рабочих (притом что на взятие этой процентной высоты вместе с производственными рабочими статистикой был брошен и младший обслуживающий персонал учреждений: швейцары, посудомойки и т. п.), то после указанной «мощной» кампании осенних перевыборов в составе бюро ячеек их оказалось всего 29,8 %, а среди секретарей бюро и того меньше — 16,1 %. В то же время, невзирая на все кампании, свое триумфальное шествие в партийных рядах и колоннах продолжали второсортные «служащие» с третьесортными «прочими». Их общая численность в партии была равна 44,4 %, в составах бюро — 55,1 % и в качестве секретарей — 58,7 % [557] .

Сопоставляя лозунги, кампании и реальные результаты партийного строительства в 1920-е годы, сторонние наблюдатели и исследователи большевизма говорили так: ВКП(б) хочет, но ВКП(б) не может стать рабочей партией по составу своих членов. И тому имелось несколько причин: это и недостаточная политическая и элементарная грамотность рабочей массы; это так же ее, порой ярко выраженное, неприятие коммунистической политики. Но главная причина заключалась в другом. Главная причина имела свое происхождение в самой сущности того феномена, который назывался ВКП(б) и который являлся особым социально-политическим образованием, выполнявшим организационные и управленческие функции в советском обществе. Таким образом постоянная депролетаризация компартии являлась законом ее жизни. Любые социальные элементы, в том числе и рабочие, втянутые в сферу партийной жизни, рано или поздно изменяли своему классу, превращались в служащих на одном из уровней того огромного и многофункционального механизма, которым стала когда-то маленькая партия профессиональных революционеров.

Вопрос о регулировании роста партии был впервые поднят на VIII съезде РКП(б) в 1919 году, который стал знаменателен в истории компартии не только новой программой, но и ясным осознанием того факта, что логика преодоления революционного хаоса привела к необходимости положить в основание новой государственной структуры строго централизованную и дисциплинированную партийную организацию. Определившиеся всеобъемлющие функции партии-государства заставили ленинское руководство заняться совершенствованием партаппарата как реального органа власти, а также обратить внимание на социальный состав партии.

У Ленина и его окружения вызывало тревогу то обстоятельство, что усиленный рост партии после Октября происходил не только за счет рабочих, но и за счет выходцев из «подозрительных» марксизму крестьян и совершенно уже «негодного» прослоечного обывательского элемента. Однако, до генеральной чистки партии в 1921 году относительное количество рабочих в партийных рядах продолжало неуклонно падать при одновременном повышении удельного веса прочих.

Если, по довольно призрачной в те времена партийной статистике, в 1918 году среди 115 тысяч членов РКП(б) числилось 56,9 % рабочих, 14,5 % крестьян и 28,6 % служащих, то в 1920 году из 431 400 членов партии насчитывалось уже 43,8 % рабочих, 25,1 % крестьян и 31,1 % служащих. Что там было с количеством и качеством партийных рядов после того, как стала очевидной военная победа большевиков, а затем, в 1921-м году, на них навалился жесточайший общественный кризис, сказать трудно. Сохранившиеся цифры разноречивы. В недрах статистического отдела ЦК отложились данные о том, что до чистки в партии состояло 576 700 человек [558] . Но в свое время главный жрец партийной бюрократии, секретарь ЦК Молотов счел нужным проинформировать общественность о том, что вся наличность партии до чистки составляла 685 000 душ [559] . В количестве убывших из партии за время чистки оба источника сходятся и показывают почти одинаковую цифру — около 170 тысяч человек, которые не смогли соответствовать высоким партийным критериям или же, наоборот, чьи запросы и требования не смогла удовлетворить сама партия.

В 1921 году Ленин, в период обуревавших вождя революции противоречий, выдвинул чрезвычайно жесткие условия, в которых должна была проходить чистка коммунистических рядов. В его довольно странных, с точки зрения формальной логики, требованиях привлечь к чисто внутрипартийному делу широкие беспартийные массы отчетливо проявилась потаенная сущность компартии. Организации, превратившейся в условиях «однопартийной» системы в особую, пугающую своей непознанной силой общественную корпорацию. Беспартийные рабочие и крестьяне, принимая участие в просеивании коммунистических рядов [560] , тем самым фактически должны были исполнять роль служителей первого круга чистилища, через которое проходили желающие проникнуть в господствующую верхушку Совдепии.

Чистка, а также сопровождавший ее стихийный уход коммунистов из-за голода или же по несогласию с новой экономической политикой, заметно преобразили социальный состав РКП(б). К началу 1922 года в ее организациях осталось приблизительно 401 800 человек, из которых условно считалось 44,4 % рабочих, 26,7 % крестьян, 22,2 % служащих и 6,7 % прочих [561] . На самом деле реальный социальный состав партии был совершенно иным. К тому времени полукустарная партийная статистика еще только-только начинала осознавать всю замысловатость стоявших перед нею проблем по социальной идентификации членов РКП(б). В 1922 году в аппарате с тревогой отмечали процесс «обезлюживания» ячеек и главным образом за счет выхода массы рабочих и крестьян. В Цека прекрасно понимали, что упомянутые 44 % или 171 тысяча рабочих в партии являлись чистейшей воды фикцией. Действительных рабочих, занятых на производстве, в РКП(б) всегда было не так уж и много, но после потрясений 1921―1922 годов их сохранилось совсем ничтожное количество. Такие пролетарские центры, как Петроград, на 17 тысяч членов партии показывали только 12 % рабочих «у станка». В Москве этот процент был еще ниже, на 25 тысяч — всего 9 %. «Нужны ли доказательства, что по РКП в целом положение будет значительно хуже?» — риторически спрашивал свою немую аудиторию Молотов [562] . Партия, как она создавалась в ходе гражданской войны и военного коммунизма, оставалась в подавляющем большинстве служащей, чиновничьей, комиссарской.

На символических руках партии было очень мало машинного масла и слишком много чернил, чтобы руководство на Воздвиженке могло быть спокойным за ее положение в условиях нэповского отступления. В своей статье, опубликованной в «Правде», Молотов делился тревогами Секретариата ЦК и приглашал читателей пройти с ним на собрание типичной рабочей партячейки и «внимательно всмотреться» в ее состав. Предлагаемое наблюдение должно было способствовать укреплению вывода о том, что в производственной ячейке большинство ее членов уже не заняты на производстве. Однако те, кто интересовался подобными статьями, и без Молотова прекрасно знали, что так называемые рабочие ячейки зачастую состояли преимущественно из членов фабзавкома, администрации предприятия, директора и всей их канцелярской челяди, часть из которых, вполне возможно, недавно стояла у станка и поэтому считала себя вправе гордо писать о себе в нужных анкетах «рабочий».

Дело еще совершенно юмористически приправлялось развитием практики прикрепления к рабочим ячейкам проштрафившихся управленцев из различных учреждений для преодоления бюрократизма и отрыва от масс. Как ни странно, но порой это поветрие закомиссарившихся чиновников под облагораживающее воздействие пролетария имело под собой не только строгую директиву партийных инстанций, но и искреннее влечение воспитуемого. Бюрократы быстро сообразили, что высокий авторитет рабочей ячейки является неплохим козырем в конкурентной борьбе за руководящие посты, за продвижение по службе. Но, учитывая то обстоятельство, что даже в столицах соотношение реальных рабочих к остальным членам партии составляло один к десяти, то нетрудно представить, какая из этого могла получиться картина. Если верить Молотову, то «очень уродливая». Возникали «рабочие ячейки», где на одного недоуменного пролетария приходилось по пять прикрепленных ответтоварищей во френчах и галифе [563] . Кто здесь на кого влиял? Рабочий на бюрократа или же товарищ в галифе своим благополучным видом подавал пролетарию соблазнительную мысль последовать его примеру? Первым эта игра в демократию разонравилась самим рабочим, которые уже с нескрываемой враждой смотрели на неожиданных прикрепленных посетителей своих собраний.

Одним из проявлений кризиса в РКП(б) в начале нэпа стал выход подлинных рабочих «у станка» из партии. Информационная сводка ЦК за 1922 год по Тамбовской губернии сообщала: «Касаясь роста организации можно отметить одно характерное явление, общее для всех типично-крестьянских губерний — выходы и исключения из партии превышают вступление в нее» [564] . В Тамбовской губернии с марта по сентябрь 1922 года из партии добровольно вышло 217 человек, вступило только 29 человек. Исключительно низкий процент в партии рабочих «у станка». В Тамбове единственный завод «Ремарт», на котором из 530 рабочих — 50 членов комячейки, из них лишь 34 работают на заводе (остальные «прикрепленные» в галифе), но только 11 собственно рабочих у станка. В уездах все выглядело еще хуже. Среди 3 000 текстильщиков Рассказово — 40 членов и кандидатов партии, на моршанской суконной фабрике из 1 500 рабочих — только 5 коммунистов [565] .