Чтение онлайн

Я так углубляюсь в рисунок, что не замечаю, как в кофейню входит новый посетитель. Его тень снова падает на мой блокнот, как сегодня в аудитории.

— Опять рисуешь? — слышу мягкий голос Глеба Николаевича и смущённо поднимаю на него глаза.

Инстинктивно прикрываю рукой свой рисунок в блокноте и быстро хлопаю длинными ресницами.

— Простите, — выдавливаю из себя.

— Тебе не за что извиняться, — уголки его губ приподнимаются в улыбке. — Даже по такому быстрому наброску, видно руку. Настоящий талант не спрятать.

От его слов по телу разливается тепло, противостоящее ледяному комку обиды внутри. Я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за эту слабость.

— Я... просто люблю рисовать. С детства.

— Я понимаю. Я и сам в свое время много рисовал. Масло, в основном. Теперь только для себя, для души.

Мой внутренний скептик тут же поднимает голову. Успешный IT-предприниматель, пишущий маслом? Звучит как что-то из нереальное.

— Ван Гог говорил, что «живопись — это вера», — осторожно произношу я, проверяя почву.

Его глаза вспыхивают интересом. Он облокачивается на стойку, сокращая дистанцию, между нами.

— «...и в основном это вера в то, что ты являешься частью чего-то большего». Вы цитируете его письма к Тео? — он смотрит на меня с новым, глубоким уважением. — Редко встретишь студента, который знает такие детали. Обычно все ограничиваются «Звездной ночью».

— Мне ближе его ранние работы, — говорю я, забыв на секунду о кофемашине, о клиентах, о боли в руке. — «Едоки картофеля». Там столько... правды. Не приукрашенной жизни.

— Грубой, настоящей жизни, — кивает он. — Той самой, которая и рождает настоящее искусство, а не декоративные безделушки. Вы это чувствуете. Это ценно.

Мы молчим несколько секунд, и это молчание наполнено пониманием, которого мне так не хватало. В эти мгновения я не бедная студентка с проблемами, а просто человек, говорящий с другим человеком на одном языке.

— Позвольте я тогда предложу вам кофе, — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, что обязана вернуться к работе.

— Капучино, если не сложно, — отвечает.

Я киваю и поворачиваюсь к машине. Рука болит, но я сосредотачиваюсь, как никогда. Заливаю молоко в питчер, взбиваю пену до идеальной шелковистой текстуры. Аккуратно вливаю эспрессо, а затем, взяв зубочистку, быстрыми движениями создаю на поверхности простой, но изящный рисунок — контур палитры с кистями.

Ставлю кружку перед ним и задерживаю дыхание. Он смотрит на пену, и по его лицу расплывается широкая, настоящая улыбка. Она полностью меняет его лицо, снимая маску строгого преподавателя и открывая человека с легкими морщинками у глаз.

— Палитра? — уточняет он, поднимая на меня взгляд.

— Немного банально, — смущенно бормочу я.

— Совсем нет. Это идеально, — он подносит кружку к губам, не нарушая рисунок. — Спасибо. Теперь я не буду вас отвлекать от работы.

Он берет свой ноутбук и устраивается за небольшим столиком в углу, в нескольких метрах от стойки. Но его присутствие я чувствую каждой клеточкой. Щеки горят огнем, а в животе порхают настойчивые, сбивающие с толку бабочки. Я пытаюсь сосредоточиться на клиентах, на заказе, на кассовом аппарате, но мой взгляд раз за разом самопроизвольно скользит в его сторону. Он погружен в работу, его пальцы быстро стучат по клавиатуре, профиль кажется сосредоточенным и серьезным.

«Остановись, дура, — строго говорю себе. — Он твой преподаватель. И он из другого мира».

Но сердце не слушается. Оно помнит его прикосновение в аудитории, его защиту в столовой, его заинтересованный взгляд сейчас.

Тишину разрывает вибрация телефона в кармане брюк. Я машинально достаю его, и кровь стынет в жилах. На экране — «Ксюша».

Она никогда не звонит мне во время смены. Никогда. Зная наш график, она всегда терпеливо ждет моего возвращения.

Дрожащей рукой я подношу телефон к уху, предчувствуя недоброе.

— Ксюш? Что случилось?

Из трубки доносится прерывистый, задыхающийся шепот, полный слез и паники.

— Ясь... Маме... маме плохо. Она с утра заперлась в комнате и... и пьёт. Я вернулась из школы, а она рыдает, потом смеётся, что-то кричит про папу... Я боюсь!

Сердце падает куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту. Нет. Как же не вовремя! Мама, ну зачем ты так с нами?

— Ксюш, слушай меня внимательно, — говорю я, стараясь вдохнуть в голос хоть каплю уверенности, хотя сама готова разрыдаться. — Всё будет хорошо. Я сейчас же выезжаю. Ты слышишь? Я уже еду.

Кладу трубку и замираю на месте, тупо глядя на заляпанную кофе стойку. Мир сужается до одной точки: до дома, где моя маленькая сестра в ужасе, а мама... Мама опять сорвалась.

— Есения? — Я вздрагиваю. Глеб Николаевич стоит напротив и пристально вглядывается в моё лицо. — Что-то случилось? Вы побледнели.

— Эм... семейные трудности, — выдавливаю я, сжимая перевязанную ладонь. — С мамой беда. Мне нужно домой, срочно. Но до конца смены...целых два часа, — Я с отчаянием оглядываюсь на почти полный зал.

Я не вижу другого выхода. Подбегаю к своей напарнице, Дашке, которая сегодня обслуживает столики.

— Даш, умоляю, прикрой меня! У меня дома ЧП, маме плохо. Я завтра отработаю за тебя, в любое время! Просто скажи Марине, что мне стало дурно, что угодно! Прошу тебя.

Даша смотрит на мое перекошенное лицо, на дрожащие руки и после недолгой паузы кивает.

— Ладно, беги, от тебя в таком состоянии только проблемы будут.

Я бросаюсь собирать свои вещи за стойкой, как вдруг снова слышу спокойный голос Глеба.

— Я подвезу вас. У меня машина рядом. И если нужна какая-то помощь... медицинская...

Я замираю. Принять помощь от преподавателя? Сесть в его машину? Это переходит все границы. Но Ксюшин испуганный голос в трубке звучит в ушах громче любого голоса разума.

— Да... — тихо говорю я, почти не веря себе. — Спасибо.

Направляю сестре сообщение: «Выехала. Минут 20. Держись, родная». Внутри всё клокочет.