Чтение онлайн

За катафалком следовала публика: угрюмый рой старух, парадно разодетых и увешанных украшениями, как орденами; их дряхлые, занафталиненные спутники; кавалькада кредиторов, должников и бывших любовниц; чванливая вдова, самодовольный дофин и целый выводок внебрачных байстрюков — смышленых маленьких счастливчиков, причесанных, как папа, на прямой пробор. Сдержанно сияли лица многочисленных родственников, затеявших по случаю грядущей битвы за наследство импровизированный смотр войск. Царственно выступали отцы города, политические бонзы и прочий бомонд. Следом за знатью и отборной аристократией подобострастно семенил народ попроще — та разношерстная шушера, с которой якшался усопший во времена своего трущобного детства. Многие явились без приглашения, с твердым намерением насладиться зрелищем поверженного Голиафа от мафии, выпить за его счет и пожелать ему гореть в аду. В хвосте процессии плелись приблудные любители покушать на халяву, в глазах которых читалась непреходящая, посконная печаль, навеянная сосущей пустотой в желудке. Похоронный оркестр наяривал Верди на своих валторнах. Живая музыка, мертвый Счастливчик.

Подельники, согласно заповедям мафии, на похороны не явились, ограничившись пышными венками, велеречивыми соболезнованиями и прочей обрядовой дребеденью. Даже маститые преступники робеют перед испитым лицом традиции. Ничто так роднит людей, как лицемерный церемониал.

Помню захватывающее фото на газетный разворот: площадь Проклятых поэтов запружена зеваками: повсюду шляпы, шляпы, шляпы, которые все прибывают. Люди стекаются с боковых улочек, выныривают из подворотен и ввинчиваются в самую гущу и толчею. Толпа нахлестывает на парапеты, обтекает тумбы и фонарные столбы, раскачивает пустой вагон трамвая, баюкая старую посудину, и с разбегу разбивается о ноздреватый торец тучереза. Море волнуется раз — дворники и банкиры; море волнуется два — поэты и чиновники; море волнуется три — студенты и стражи порядка. Вспышка. Воздух матовый, тугой и неподвижный. Волны черно-белых шляп и траурный кортеж, как баржа, обрезанная границей кадра.

Кокетливое, в меру скорбное лицо вдовы, закутанной в вуали, запудренной страдалицы, завещанной подельникам вместе с недвижимым имуществом и счетом в банке, — долго не сходило с газетных передовиц. Что до Счастливчика, то он после отхода в мир иной из рядового душегуба и стяжателя вмиг сделался народным достоянием, снискал такие славу и почет, каких при жизни не достиг бы ни деньгами, ни бесчинствами. Ему в его двухкрышечном, роскошно убранном гробу сиделки и пилюли были по карману, но без надобности; мне на моей больничной койке оплачивать леченье было нечем. Счастливчик был накоротке с политиками и финансовыми воротилами, но эти толстосумы почему-то остались равнодушны к моей судьбе.

Из комфортабельной палаты меня сослали в общую, оттуда вытурили в коридор, в компанию отверженных, которые ходили под себя и были явно неплатежеспособны. Одни пластом лежали на каталках, другие сидели, остекленевшим взглядом пялясь в пустоту, третьи неприкаянно слонялись в антисептических сумерках, и если бы понадобилось дать определение происходящему, то самым точным было бы: безропотное умирание.

То было место, где пассивно претерпевают жизнь. В нос ударял густой и хищный запах смерти: смесь химии, немытого тела и застарелых ран. Ни одна лампочка не горела. Сумерки чуть подслащал свет из далекого окна, которое, быть может, было лишь обманом, муляжом, осложнением после серьезной болезни. Пышноусый хирург растворился в воздухе, не оставив даже улыбки. Растаял в сумерках певучий смех его подручных. Лишь изредка показывались их блеклые призраки и проходили сквозь смрад и мрак чужой болезни, целомудренно потупившись и крепко сцепив зубы. В руках они всегда несли нечто хрупкое, волшебно дребезжащее и предназначенное не для зловонных коридорных крыс, которыми мы были, но для чистоплотных обитателей другого этажа с его многопалатным раем, жильцов благоустроенного, стерильного парадиза.

С завидным постоянством являлась уборщица — грымза в замызганном тюрбане, квакающих шлепанцах и хитроумно перекрученном халате, — и под видом мытья полов изощренно измывалась над людьми. Покрикивая пропитым голосом на каждого, кто вставал у нее на пути, она ритмично двигалась в сумерках коридора, словно исполняла шаманские пляски, оставляя за собой трассирующий влажный след; и можно было не сомневаться; эта тщедушная бабуля с берейторскими замашками отыщет свет в конце тоннеля и, при необходимости, отвоюет его у многочисленных конкурентов.

Но хуже тьмы, и вони, и гарпии в тюрбане были амбалы в белом, частые визиты которых начинались зловещей тишиной и заканчивались очередной осиротевшей койкой. Работали эти дюжие ребята слаженно и сноровисто, с уверенностью виртуоза, с небрежной быстротой и беглостью какого-нибудь музыкального вундеркинда, — и вот уже не человек, а горстка смятых простыней остывает на пустой каталке.

Гиробус полз по проспекту Готье, влекомый своевольным и крайне бестолковым течением транспорта, словно громоздкое бревно, с трудом преодолевающее речные пороги. Он трудолюбиво протаскивал по улицам бравурную рекламу граммофонов, которой были немилосердно изуродованы его бока. Бешеные автомобили, прошмыгивая мимо, теснили громоздкую колымагу к обочине. По людным тротуарам маршировали ходячие рекламы. Вдоль аптечной витрины, заставленной разнокалиберной больничной утварью, фланировала микстура от кашля с изображением целебных трав на картонном тулове; поодаль, аккурат под бутафорским градусником, топтались оттертые в тень представители конкурирующей фирмы — меланхоличный бальзам от мозолей и жизнерадостная жидкость против моли, тараканов и клопов. Через дорогу, под хлопающими на ветру полосатыми маркизами цветочного магазина, прохлаждался «Букет моей бабушки», имеющий к букетам на витрине весьма опосредованное отношение.

Лавируя между автомобилями, я чудом протиснулся к гиробусу, вскочил под аккомпанемент клаксонов на подножку и очутился нос к носу с кондуктором, который выдал мне билет с холодной назидательностью, как пастор облатку. Расплывшись в виноватой улыбке, я взлетел на верхнюю площадку, чем вызвал еще большее неодобрение почтенного усача.

Наверху было солнечно и безлюдно, ветер перекатывал мелкий мусор и шарил под пустыми сидениями. Внизу упруго хлопали брезентом фургоны, раскатисто грохотали вуатюретки с откидным верхом и веломобили с полосатыми обтекателями, крякали мотоколяски, и звонкие велосипеды вращали солнце по оси, и солнце дребезжало где-то между спицами. Блики играли на лакированных капотах и хромированных автомобильных деталях. Затрапезная тележка молочника вызванивала бидонами, словно передвижная колокольня; в моторизованном многоголосье этот гужевой тенор звучал особенно пронзительно. Бок о бок с ним трюхал трехколесный четырехцилиндровый феномобиль, рыдая всеми четырьмя цилиндрами; на кузове красовалось гонористое «шофер излишен», хотя шофер в мушкетерских перчатках с широкими раструбами и кожаных крагах всем своим видом опровергал это вздорное утверждение. Из боковой улочки вышмыгнула двухместная «коррида», управляемая девушкой в авиаторских очках и шляпке-шлеме. Впереди полз «ватек» — неповоротливое и помпезное, как древняя карета, автомобильное недоразумение, плотными шторками и бронированными стеклами выдающее владельца с головой. Власть предержащие ввиду врожденной гигантомании и благоприобретенной паранойи предпочитают человеческому транспорту каких-то чучел на котурнах. Чиновники в дорожной неразберихе безошибочно опознаются по своим парадным средствам передвижения. Короба на колесах каким-то образом коррелируют с их мировосприятием и жизненной философией.

В центральном парке иллюзия долговечного, неувядающего лета развеивалась напрочь вместе с жухлой листвой, отслаивалась, как кора с платанов. Прозрачный воздух слегка горчил — неуловимый, терпкий привкус осени. Кроны каштанов просвечивали солнцем, воинственно выпячивая тугие созревающие булавы. На аллеях царило оживление: детвора упоенно возилась в пыли, гоняла обручи, с гиканьем играла в мяч, чертила меловые иероглифы и жутковатым речитативом тянула считалочки. На одинокой скамейке оборванный шкет дремал в обнимку с кипой нераспроданных газет, будто великовозрастный подкидыш, годами поджидающий родителей. Мусорщик толкал, насвистывая, облупленный короб на колесах сквозь солнечную рябь вглубь парка, и голуби хлопотливо семенили следом в надежде выклянчить, выцыганить, выгулигулить подачку, как профессиональные побирушки.

Гиробус пробирался запруженными улицами, то устремляясь к остановкам и зачерпывая тень всем кузовом, то застревая в очередном заторе на диком солнцепеке. Все выше и помпезней становились здания, все гуще — неиссякающий поток машин, все суетливей — пассажиры, потеющие под добротными деловыми костюмами. Пока всем первым этажом подсаживали непутевую старушку в мехах, мимо прострекотал тандем с пятью пижонами, которые с отточенной синхронностью давили на педали и выглядели торжественно, как экипаж летательного средства, совершающего судьбоносный трансатлантический перелет.

На площади Монтескью гиробус вклинился в многополосную карусель транспорта с памятником графу в центре. Его сиятельство, облитый беспощадным солнцем, как глазурью, был кисл и неприступен и удрученно вглядывался в безупречное, безоблачное небо, как в неисправный механизм. И в самом деле: природные часы заметно отставали, показывая лето вместо осени; зато квадратный циферблат на башенке Биржи отображал время с похвальной точностью. В тени величественной колоннады в царственных позах застыли мраморные бородачи — адепты акций, облигаций и ценных бумаг. На галерее, между статуями, сновали люди в деловых костюмах, сущие пигмеи по сравнению с мраморными праотцами. В проемах веером раскрывшихся улиц промелькнули колонны Дворца искусств, массивный купол Банка, аттические очертания Министерства финансов, фрагмент фонтана на центральной площади и профиль еще одного эстета на постаменте, которому голуби с удовольствием долбили и обгаживали темечко, продолжая кропотливую работу, начатую критиками над прототипом памятника. Проделав своеобразный ритуальный круг почета, мы свернули на сонную улочку Саймонса, прошелестели под исполинскими платанами, взметнули пыль на мостовой и полы макинтоша одутловатого, пиквикоподобного господина, застывшего в степенном любопытстве над утренней газетой; магазинная вывеска у него над головой выглядела комментарием к скетчу или газетной карикатуре. Мальчишки-газетчики, с охапками свежей прессы наперевес, задорно выкликали про зверское убийство в третьем округе. Экстренный выпуск!

Несмотря на ранний час, в редакции «Нигилиста» было шумно и накурено, как в салуне. В сущности, здесь, в атмосфере нарастающей неразберихи, среди гвалта и суеты, стрекота телетайпов и требовательных телефонных трелей, заглушаемых резкими окриками, звучавшими, как выстрелы, из разных концов зала, происходило примерно то же, что и в вестернах, только называлось все это организованным злословием. Ковбои в пижонских шляпах и скрипучих сапогах выхватывали кольты и ухарски палили по хорошим, плохим и злым противникам, после чего невозмутимо возвращались к огненной воде и запойному покеру. Входная дверь неустанно хлопала; вентиляторы работали на износ, перемалывая табачный дым в мудрые мысли. Люди входили и выходили, кто-то задерживался, но ненадолго. Агрессивные графоманы, возмущенные читатели и прочие пришибленные писаниной личности неустанно атаковали редакцию; задымление, таким образом, приобретало статус производственной необходимости.